anchiktigra (anchiktigra) wrote,
anchiktigra
anchiktigra

Categories:

Туринская лошадь (A torinói ló, 2011). Режиссер Бела Тарр, Агнеш Храницки. (продолжение)



В конце концов
На Берлинском кинофестивале показали последний фильм Белы Тарра «Туринская лошадь»

Бела Тарр показал Берлину и миру свой последний фильм — «Туринскую лошадь».

Звезд на фестивалях ищут только папарацци и репортеры светской хроники; остальные охотятся за «именами». По этой части Берлинале уступает Канну или Венеции — великие режиссеры здесь встречаются реже. Но один из них в конкурсе этого года присутствует. Это 55-летний венгр Бела Тарр.

Никогда о нем не слышали? Или слышали, но ничего не смотрели? Не стесняйтесь. В большинстве стран мира (например в России) его фильмы не выходили даже на видео, не говоря о широком экране. Можно отыскать их в интернете, но вот нюанс: смотреть такое кино надо исключительно на широком экране. Каждый фильм Тарра — изобразительный шедевр, загадочный и завораживающе-медленный, как правило, черно-белый. Довольно условно его можно сравнить с нашим Сокуровым или даже Тарковским, хотя он абсолютно самобытен. Им восхищается Джим Джармуш. Посмотрев его картины, кардинально изменил свой стиль Гас ван Сэнт.

Писательница Сьюзан Зонтаг как-то сказала, что для счастья ей нужно лишь одно: смотреть хотя бы раз в год «Сатанинское танго» Тарра. Оно, для сведения, длится семь с половиной часов.

В берлинском конкурсе показали «Туринскую лошадь» — фильм, после которого Тарр, как он сам заявил, собирается покинуть кинематограф. Сюжет выбран соответствующий. В 1889-м году на улице Турина извозчик хлестал кнутом свою лошадь, перегородившую дорогу. Оттолкнув кучера, к кобыле подошел господин с пышными усами, обнял ее за шею и заплакал. Сердобольного человека с трудом увели; звали его Фридрих Ницше. На следующий день философ замолчал навсегда. Оставшиеся одиннадцать лет он прожил в лечебнице для душевнобольных.

А что случилось с лошадью? Ответом на этот вопрос и призван стать прощальный опус загадочного венгра.

Тарр наиболее последователен: по его версии, никакого «после» не существует. Конец значит конец.

Ницше сказал, что Бог умер, — и христианская религия кончилась. Извозчик ударил лошадь кнутом — и Ницше кончился. Лошадь стала — и кончилась прежняя жизнь ее хозяев, старика-
крестьянина и его дочери. А потом кончилась жизнь как таковая — вода, еда, свет.
В фильме Белы Тарра около тридцати монтажных склеек (то есть один план длится в среднем пять минут), но это отнюдь не пустой формализм. Ритуальный ритм сельской жизни режиссер передает с ветхозаветной суровой обстоятельностью, тщательно воспроизводя во всех деталях жизнь трех персонажей — равно бессловесных и не нуждающихся в словах. Текст, написанный постоянным соавтором Тарра, писателем Ласло Краснохоркаи, сводится к редким комментариям закадрового голоса и монологу соседа-фермера, зашедшего за бутылкой водки: речь выпившего плебея — очевидная реминисценция из Ницше. Мол, боги сдохли, и нет больше добра и зла!

«Чушь все это», — отвечает бородатый хозяин дома, и гость, смутившись, уходит.

Черно-белое авторское кино в сознании среднестатистического зрителя неразрывно связано с чем-то сложным, заумным и претенциозным. Но «Туринская лошадь» проста и прозрачна, как колодезная вода. Или как три монотонные, навязчиво-тоскливые ноты, составившие лейтмотив саундтрека Михали Вига. Девушка варит картошку, старик ест. Она дает корм лошади, он запрягает. По очереди они сидят у окна, за которым ветер гоняет листья. Ветер крепчает, выйти за ворота уже невозможно. Бежать некуда и незачем. Мир истончается, уходит, как песок сквозь пальцы, и смотрящий кино ощущает это на уровне почти физиологическом — будто кончается его собственная жизнь.

Тарр не задает экзистенциальных вопросов и не отвечает на них:

«Туринская лошадь» — окончательное решение всех вечных вопросов, переданное в скульптурно-монументальной пластике.

Не притча, не аллегория — скорее, развернутая метафора, начисто лишенная навязчивых символов. Нет намеков на социальный бэкграунд персонажей. Нет упоминаний об их прошлом. Их моральные борения или физические страдания не видны камере и неизвестны нам. Нам не за что осуждать крестьян, но и причин для зависти нет. «Это фильм о смертности, и родился он из глубокой боли, которую я постоянно испытываю, как и все мы, приговоренные к высшей мере», — объясняет Тарр самым непонятливым.

Почему это кино оставляет ощущение гениальности? Вопрос на засыпку. Наверное, потому что в седобородом старике, некрасивой девушке и печальной старой лошади себя узнает каждый. А узнав, поймет, что ждет его в будущем. А поняв, согласится с режиссером, что этот фильм исчерпывающий. Вышла на экран «Туринская лошадь» — кончился Бела Тарр.



Этот мир давно умер

Если "Древо жизни" Терренса Малика можно назвать гимном жизни, то её похоронами – "Туринскую лошадь" Бела Тарра. Культовый венгерский режиссёр продолжил серию своих фильмов о поиске смысла жизни, взяв за основу историю, которая случилась с немецким философом Фридрихом Ницше.

3 января 1889 года Ницше стал свидетелем того, как извозчик нещадно бил свою старую лошадь кнутом. Фридрих бросился к ней, обнял, заплакал …и замолчал навсегда. За свои последние одиннадцать лет жизни Ницше сумел сказать только одну фразу: "Мама, я был глупцом". Об этом зритель узнает только из уст рассказчика, смотря в чёрный экран. Следующие 2,5 часа посвящены жизни этого извозчика и его дочери. Шесть дней ежесекундного страдания и пустоты, отчаяния и безысходности.

За шесть дней Бог сотворил Землю. Их вполне хватило для того, чтобы уничтожить её. Грядущая смерть лошади и высохший колодец становятся лишь внешними признаками неминуемой гибели нищей крестьянской семьи. Она уже давно умерла, как и всё остальное. Жизнь как повторение ежедневных "ритуалов" уже давно не доставляет никакой радости. И этим Тарр поднимает проблему куда большую, чем просто трагедия одной семьи. Мы не придаём значения тому, что жизнь идёт по инерции, и совершенно неважно кто ты – крестьянин 19 века или богач 21-го. Присутствие Ницше в этой картине далеко неслучайно. Его знаменитая фраза: "Бог умер" является лейтмотивом всей "Туринской лошади". Только умер не Бог, а сам человек. Умер внутри. Может поэтому Ницше и признал, что был глупцом?

"Туринская лошадь", пожалуй, самое атмосферное кино за последние годы. Сравнить его можно разве что с работами Джима Джармуша. Привычные "тарровские" чёрно-белые кадры, проникающая в самую глубину души музыка и пустые глаза главных героев. Настоящее кино – это далеко не развлечение, а повод погрузиться в себя, сделать выводы или по крайней мере попытаться их сделать.

Остаться равнодушным к происходящему невозможно, ведь с каждым новым днём тарровского апокалипсиса жизни всё больше понимаешь его правоту. А она пугает. Пугает сильнее ужастиков и триллеров. Становится так страшно, что хочется убежать, но тут же приходит осознание, что бежать некуда. Так и герои, решив покинуть свой мёртвый дом, возвращаются обратно, зная, что им просто некуда идти.

Тарр никого не осуждает, и он подчеркивает это в каждом из своих интервью. Он лишь снимает с нас шоры, как извозчик снимает их с умирающей лошади.

Максим МАЛЮКОВ



Бела Тарр: «Я никого не осуждаю – я и сам в числе виноватых»

Главное событие Берлинале – «Туринская лошадь» легендарного венгерского режиссера

Главным событием 61-го Берлинале стала мировая премьера «Туринской лошади» легендарного венгерского режиссера Белы Тарра. В его фильмы — черно-белые, виртуозные, невероятно медленные и загадочные — влюблены критики и многие коллеги, от Джима Джармуша до Гаса Ван Сента, хотя в прокат они выходят крайне редко (на российские экраны не выходил ни один). Новая работа Тарра станет последней в его творчестве — об этом он заявил еще до премьеры. Взяв за основу апокриф о том дне, когда Фридрих Ницше окончательно потерял рассудок, режиссер решил проследить судьбу лошади, которую философ перед помутнением обнял и закрыл своим телом от ударов кнута. Картина Тарра передает величественную монотонность сельской жизни, рассказывая о повседневной судьбе хозяев лошади, старика-крестьянина и его дочери: постепенно бытовая фреска превращается в историю о конце света.

— С чего начинался этот фильм?

— Однажды вечером в 1985 году мой сценарист Ласло Краснахоркаи читал свои сочинения со сцены одного театра, и я там тоже присутствовал. Последним фрагментом, который он прочитал, был тот короткий текст, который стал прологом фильма. История о том, как Фридрих Ницше со слезами на глазах обнял посреди Турина лошадь, которую избивал извозчик, а потом сошел с ума и ни с кем не разговаривал одиннадцать лет, до самой смерти. Текст Ласло завершался вопросом: «Что случилось с той лошадью?» Этот вопрос меня растрогал. Позже, через несколько лет, я вернулся в Венгрию из Берлина, где прожил некоторое время, и искал себе дом. Я нашел в деревне старую полуразрушенную ферму — потрясающее здание, бывшую таверну со стойлом для лошадей. Увидев это, я вспомнил историю о туринской лошади и сказал Ласло: «Мы должны ответить на твой вопрос». Написали короткий синопсис — совсем недлинный, как памятку: там был отец, была дочь и был их гость, то ли сосед, то ли незнакомец. На дворе стоял 1990-й, и мы отложили этот проект, занявшись «Сатанинским танго», которое отняло пять лет работы.
Прошло еще несколько лет, и мы снимали «Человека из Лондона». Экономический кризис застал нас врасплох, и это было очень болезненно: съемки прервались на год, мы снова искали инвестора, бесконечно переговариваясь с банками и новыми продюсерами. Грустное было время для меня. Тогда ко мне пришел Ласло и утешил меня, сказав: «Забудь о трудностях, нам пора вернуться к нашей лошади!» Работа над сценарием стала терапией. Мы вместе думали две недели, а потом Ласло принес и положил мне на стол текст. Прекрасный литературный текст.

— Прозаический? Не сценарий?

— Да, это была проза.

— А как вы ее перерабатывали в сценарий?

— Никак. Прочитал текст, поблагодарил Ласло и взялся за работу. Главное я знал: события разворачиваются в течение шести дней, все действия многократно повторяются… Структура была готова, остальное проще простого. А сценарий мне вовсе не нужен. Даже когда мы охотились за деньгами, я просто посылал потенциальным инвесторам этот текст. Они его читают и принимают решение — доверять мне или нет.

— Труднее или проще рассказать в фильме историю, в которой всего два героя, к тому же почти не разговаривающие друг с другом?

— Остается масса непроговоренных, замалчиваемых эмоций! Напряжение только возрастает, а история становится увлекательнее. Они смотрят в окно, как мы смотрим в телеэкран: все мы чего-то ждем, но ждать нечего — ничего не произойдет… Да, все их действия повторяются. А наши — разве нет? Мы встаем с кровати и одеваемся каждое утро, но никто не называет это кошмаром. Тем не менее что-то не в порядке, что-то разладилось в мире, и это чувствуем мы все. Я никого не осуждаю — я и сам в числе виноватых.

— Вы заявили, что у истоков «Туринской лошади» было осознание вами смертности человека…

— Скорее, тяжести человеческого бытия. Так трудно вынести монотонность повседневной жизни. Отвечая на вопрос «Что случилось с лошадью?», мы начали размышлять: у лошади был хозяин, и у него, возможно, не было правой руки, а по дому ему помогала дочь. Возник треугольник: лошадь, извозчик, его дочь. Они держатся благодаря друг другу, упадет один — погибнут остальные. Об этом мы и думали, а не об универсальных вопросах. О том, как трудно и страшно жить, если каждый день необходимо ходить к колодцу за водой, зима ли на дворе или лето. Это простая и ясная тема. Проще не бывает.

— Вы тоже ощущаете эту тяжесть бытия? В этом ли причина вашего ухода из кинематографа?

— Нет, не в этом. Я снимаю фильмы уже тридцать четыре года, и это довольно долгий процесс. Когда я начинал, меня интересовали социальные проблемы: я был молод и думал, что смогу изменить мир, победив противников и сломав все преграды. Прошло время, и мне пришлось понять, что проблемы гораздо сложнее — они носят онтологический или даже космический характер. А сегодня у меня осталась единственная мысль: тяжко жить, и я не знаю, что предпринять и что меня ждет. Уверен я лишь в одном — конец близок. Именно поэтому еще до начала съемок я знал, что «Туринская лошадь» будет моим последним фильмом. Я доделал мою работу. Она завершена, упакована и запечатана. Хватит. Пора чем-нибудь другим заняться.

— Вы считаете себя пессимистом?

— Отнюдь! Я счастлив, когда кто-то мне говорит: «Ваш фильм печален и депрессивен, но он полон энергии и силы, которые сделали меня счастливым». Будь я пессимистом, я бы не снимал кино! Пошел бы и сразу повесился, как должен поступить подлинный пессимист. А я верю, что кто-то пойдет смотреть мой фильм через двадцать или даже пятьдесят лет. Что это, если не оптимизм? Особенно учитывая нынешнее состояние мира… Однако, не собираясь покончить с собой, я вынужден признать, что не удовлетворен ни жизнью, ни миром, ни кинематографом.

— Диалоги в «Туринской лошади» звучат довольно современно, хотя действие условно перенесено в XIX век…

— А что там современного?

— Ругательства, например.

— Ругались и двести лет назад. Почитайте поэмы Петёфи. А за рамками поэм он и покрепче выражался, есть немало свидетельств. «Гребаные немцы», — написал он в 1848 году. Ничего с тех пор особенно не изменилось.

— А цитаты в фильме — они подлинные или сфабрикованные? Например, когда девушка читает старинную книгу вслух, что это за книга?

— Все выдумано, все написано нами, хотя звучит как некая анти-Библия. Текст говорит о том, как священник закрывает церковь, чтобы наказать прихожан-грешников. Этот текст написал Ласло…

— …А монолог гостя? Он звучит как цитата из Ницше.

— Он тоже написан Ласло. Ни одного слова Ницше мы не позаимствовали. В фильме есть только невидимая тень Ницше. Она была нам необходима! Гость говорит, как Ницше, что Бог мертв, и это отправная точка. Но потом он начинает рассказывать о разрушении мира и о том, как в этом участвует Бог. Это уже слова нашего персонажа, а не Ницше.

— И в самом деле, если не Бог, то сверхчеловеческие силы участвуют в разрушении мира! Сначала — ужасный ураган, потом пересыхает колодец, затем гаснет свет…

— Так и есть. Хотя виноваты люди. Все люди, не исключая меня самого.

— Вы верите в то, что Апокалипсис будет таким, как вы его показали? Или просто эта версия Апокалипсиса подходила вам в случае данного конкретного сценария?

— Апокалипсис должен быть огромным, громким, значительным событием. Но в моем фильме конец света наступает тихо, незаметно, в полной тишине. Наступает ничто. Апокалипсис — это что-то, а мой конец света — ничто, понимаете разницу? Смерть — самое страшное из явлений. Я видел не раз, к сожалению, как умирает человек или животное. Знаете, что самое ужасное в смерти? Кажется, будто ничего особенного не происходит, а при этом твое сердце разбито и мир исчезает.

— Ваши герои пакуют вещи и уходят из дома, заходят за холм… и возвращаются. Почему?

— А вы сами догадайтесь. Наверное, они поняли, что идти некуда. Та же буря, то же унылое ничто. Остается только повернуть назад.

— Как вы выбирали место съемки?

— Мы нашли его в Венгрии. Для меня это — важнейшая часть подготовки. Я нахожу место и влюбляюсь в него, после этого мне гораздо проще работать. Пейзаж — один из главных персонажей в каждом моем фильме. Для «Туринской лошади» мы нашли маленькую ложбину и холм с одиноким деревом. Сразу понял, что ничего лучше не будет. Но нам был необходим дом, а его там не было! Я не переношу искусственные декорации, поэтому мы построили настоящий дом, используя старинные обтесанные камни и старые куски дерева, позвали стариков-строителей… Разумеется, мы старались быть перфекционистами и пытались воспроизводить архитектуру тех времен во всех подробностях. Потом вырыли колодец. Настоящий. Потом построили амбар. И отправились на поиски подлинного реквизита. Когда мы его собрали, перед моими глазами уже стоял будущий фильм.

— А как вы отыскали лошадь?

— Мы нашли ее в маленьком городке в глубокой венгерской провинции, на лошадином рынке. Ужасное место. Я увидел ее и тут же сказал: «Вот она, наша туринская лошадь». Но кобыла уже была продана! Ее новый владелец оказался жестоким и сильным человеком, который тут же принялся ее бить, поскольку она отказывалась трогаться с места. Я остановил его, в точности как когда-то это сделал Ницше… Ситуация была очень похожей на описанную в фильме. Даже в деталях. Мы перекупили лошадь и сняли с ней нашу картину. Сейчас она жива-здорова, обитает в засекреченном месте — в прекрасном обширном поместье, ей восемь лет, она беременна и прекрасно себя чувствует.

— В вашем фильме всего 30 монтажных склеек.

— Да, на две меньше, чем в предыдущем фильме, «Человеке из Лондона». Но динамика и напряжение все равно присутствуют, поскольку я монтирую каждый долгий план, включая в него разные ракурсы и при этом не прибегая к монтажу как таковому. Сначала крупный план, потом общий, потом средний и опять крупный… В этом фильме меньше планов, чем обычно, но камера больше двигается. Я никогда не использую приближение, я его ненавижу: камера на самом деле перемещается в пространстве, а не имитирует движение. К монтажу я прибегаю крайне редко. Он ломает все напряжение, разрушает ритм.

— Или создает ритм, близкий к ритму реальной жизни?

— Я бы не сказал. В моих фильмах все сконструировано, но напряжение реально: его причина — не формальные ухищрения, а психология характеров.

— Скажите, почему вы не снимаете цветное кино?

— Потому что моя палитра включает черный, белый и все оттенки серого. Мне удобно и приятно работать с этими цветами.

— В «Туринской лошади» юмора меньше, чем в ваших предыдущих картинах.

— Все мои фильмы я считаю комедиями, особенно «Сатанинское танго». Многие зрители хохотали на этом фильме. Но сейчас я больше не в настроении шутить и смеяться. Иногда я подсмеивался над моими актерами, но это в фильме не ощущается.

— А как же поедание картошки, которая составляет весь рацион ваших героев?

— Про картошку могу сказать одно: вчера, когда эта дерьмовая церемония с премьерой фильма наконец закончилась, мы с друзьями пошли праздновать в бар. Продюсер увидела, как за соседним столиком кто-то ел большую печеную картофелину, и сказала с отвращением в голосе: «Я больше картошку никогда есть не буду».

— Что вы будете делать теперь, когда с кинематографом покончено?

— Я же не выгляжу как пенсионер? Надеюсь, что нет! Я тут пару дней назад сел в такси, а водитель не знал, как проехать по указанному адресу. И я ему это объяснял! Я так долго жил в Берлине, что знаю город наизусть. Вот отличная идея — у меня и права водительские есть… Пожалуй, переквалифицируюсь в таксисты.



Туринская лошадь» неспешно приходит из тишины и мрака, в них же, не торопясь, удаляется. Запертый в темноте голос зачитывает предисловие: историю судьбоносной встречи Ницше с извозчиком и его несчастной скотиной на улицах Турина. Сжалившийся над животным философ повредится умом, а что стало с лошадью, говорит голос, — неизвестно. Закадровый бог за шесть дней неспешно остановит вращение лошадиной вселенной, изредка отстраненно и безучастно комментируя угасание дела рук своих.
Лошадь — ключевой, хотя и не центральный, персонаж фильма. Сквозь холодный ветер она плетется домой, чтобы больше никогда уже не есть, не ходить и почти не появляться в кадре, выстроенном вполне антропоцентрично, вокруг увечного извозчика и его смурной дочери. Последние, как мы вскоре понимаем, дни эти печальные едоки картофеля проводят рутинно: встают, одеваются, едят (руками), выпивают палинки и безуспешно пытаются вывести свою депрессивную кормилицу на работу. Сдаются, раздеваются, ложатся спать. Кругом никого нет, однообразно и без конца воет холодный ветер, на горизонте — дерево, во дворе — колодец.

Колодец, хоть и статичный, — вторая по важности фигура картины. С ним связан один из двух ярких разрывов в неподвижном, как глаз извозчика, пространстве фильма. Каждый новый день здесь помечен очередной вехой необратимости, и однажды ей становится приезд шумных цыган, пожелавших напиться из колодца. Им не удается попутно увлечь за собой дочь извозчика, но вода с ними уходит.



3 января 1889 года в Турине Фридрих Ницше стал свидетелем того, как извозчик в ярости избивал кнутом лошадь. Ницше бросился лошади на шею, обнял её, заплакал, закрыл от ударов собственным телом и после этого до конца своих дней ни разу не вымолвил ни слова. Последние годы своей жизни он провёл в сумасшедшем доме.

Эта всем известная история стала прологом к фильму венгерского режиссёра Белы Тарра "Туринская лошадь". Дальнейшее повествование сводится к судьбе самой лошади и двух её хозяев: сухорукого крестьянина и его дочери, живущих на пустынном, забытом Богом и людьми, хуторе.

Невероятный фильм. Он опрокидывает все каноны и затягивает зрителя под нескончаемое завывание ветра в своё гипнотическое скупое чёрно-белое пространство. Вынести это сможет далеко не каждый. Но даже если человек не подготовлен к артхаусу, завораживающее влияние этой картины может заставить его на два с половиной часа застыть у экрана, отрешённо забывшись от реального мира. Это словно медитация на тему конца света.

Двое людей почти совершенно безмолвно (за первые двадцать с лишним минут фильма не будет произнесено ни слова) живут на отшибе. Ежедневно женщина помогает старику одеться, варит картошку, ходит за водой к колодцу, стирает, моет посуду, убирает со стола, заправляет дровами печь. Любые действия, совершённые героями, показаны обстоятельно, медленно, подробно, во всех деталях. Только раз от разу этих действий становится меньше и меньше. За шесть дней "антитворения" мир полностью разрушается: лошадь перестаёт есть, в колодце иссыхает вода, теряет силу огонь, исчезает свет. Пытающиеся скрыться от безнадёжности существования люди покидают свой дом, но после возвращаются, потому что везде одно и то же - ветер запустения, суета сует и тлен.

Как бы ни был мрачен сюжет картины, как бы ни обескураживала философия тотальной гибели и возвращения в небытие, как бы ни печалила мысль о смертности всего сущего, как бы ни удручала идея бессмысленности монотонного существования, которое, разумеется, каждый соотносит не только с героями, но и с любимым собой, несмотря на всё это, фильм не вызывает ощущения безнадёжности. Вернее, эта безнадёжность присутствует, но скорее умозрительно. Всё дело тут, мне кажется в форме.

Неясно, есть ли Бог в мире Белы Тарра - пришедший в середине фильма гость размашисто философствует на эту тему. Сперва он говорит о том, что Бога нет, но после сообщает о том, что Бог уничтожает Своё творение - созданный Им мир. И то, что происходит в течение всего фильма на экране - это рассказ о том, что все мифы, все верования человечества - по сути своей ничто. Таким образом, "Туринская лошадь" демифологизирует любые представления человека о бытии. Картина уничтожает, разрушает идею бессмертия. Но отрицая миф как таковой, она образует иное мифологическое пространство, само наличие которого в мире, где мифу нет места - оксюморон. И в этом противоречии заключена надежда, когда надежды нет.

Кино не для всех, но если вы любитель артхауса, мало вам не покажется. Смотреть обязательно накануне очередного апокалипсиса.

Аболина Оксана







Subscribe
Comments for this post were disabled by the author