Аня Скляр

Владимир Соловьев - О лирической поэзии. По поводу последних стихотворений Фета и Полонского (1890)



Лирическая поэзия после музыки представляет самое прямое откровение человеческой души. Ее предмет есть существенная красота мировых явлений. Лирика останавливается на глубоких моментах созвучия художественной души с истинным смыслом мировых и жизненных явлений; в настоящей лирике более чем где-либо (кроме музыки) душа художника сливается с данным предметом или явлением в одно нераздельное состояние. Это есть первый признак лирической поэзии, ее задушевность. Вечная красота природы и бесконечная сила любви - и составляют главное содержание чистой лирики.

Впервые напечатана в журнале "Русское обозрение". 1890. No 12. C. 626--654.

Первая собственно литературно-критическая статья Соловьева. Она предваряет цикл работ о русских поэтах, начатый им в середине 1890-х гг.-- статьи о А. А. Голенищеве-Кутузове, Ф. И. Тютчеве, А. К. Толстом, Я. П. Полонском, К. К. Случевском. Соловьев рецензировал последние прижизненные сборники А. А. Фета "Вечерние огни" (четыре выпуска, 1883--1891) и сборник Я. П. Полонского "Вечерний звон" (Спб., 1890). С Фетом Соловьева связывала тесная дружба, а первый выпуск "Вечерних огней" своей композицией обязан младшему из поэтов. Фет подарил его Соловьеву с надписью: "Зодчему этой книги".

Конкретный материал, особенно стихи любимого им Фета (Полонскому, чье имя также вынесено в подзаголовок, уделено немного внимания) дали возможность Соловьеву высказать задушевные мысли о значении красоты в мире, о "чистой лирике", о любви и ее воплощении в лирике, расширить положения статьи "Общий смысл искусства". Характерно, что статья "О лирической поэзии" свободна от ставшей затем традиционной для Соловьева проблематики: искусство и религия, красота и мистика, художник и вера.

Цитаты из книги Владимир Соловьев - О лирической поэзии.
По поводу последних стихотворений Фета и Полонского. Конспект:

Лирическая поэзия после музыки представляет самое прямое откровение человеческой души.

Предметом поэтического изображения могут быть не переживаемые в данный момент душевные состояния, а пережитые и представляемые.

Чтобы воспроизвести свои душевные состояния в стихотворении, поэт должен не просто пережить их, а пережить их именно в качестве лирического поэта. А если так, то ему вовсе не нужно ограничиваться случайностями своей личной жизни, он не обязан воспроизводить непременно свою субъективность, свое настроение, когда он может усвоить себе и чужое, войти, так сказать, в чужую душу. Разве свою субъективность изображает, например, Пушкин в великолепном стихотворении:

Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой
Как змея спящего раздавят
И прочь пойдут, и так оставят,--
Стамбул заснул перед бедой...-- И т. д.

И не только Пушкину, но и такому чистому лирику, как Фет, нередко удавалось прекрасно воспроизводить чужую, и во всех отношениях от него далекую, субъективность, например, любовь арабской девушки тысячу лет тому назад:

Я люблю его жарко: он тигром в бою
Нападает на злобных врагов;
Я люблю в нем отраду, награду свою
И потомка великих отцов.
Кто бы ни был ты, странник простой иль купец,
Ни овцы, ни верблюда не тронь,
От кобыл Магомета его жеребец,
Что небесный огонь этот конь.
Только мирный пришлец нагибайся в шатер
И одежду дорожную скинь,
На услугу и ласку он ловок и скор,
Он бадья при колодце пустынь.
Будто месяц над кедром белеет чалма
У него средь широких степей.
Я люблю, и никто -- ни Аиша сама
Не любила пророка сильней.

В поэтическом откровении нуждаются не болезненные наросты и не пыль и грязь житейская, а лишь внутренняя красота души человеческой, состоящая в ее созвучии с объективным смыслом вселенной, в ее способности индивидуально воспринимать и воплощать этот всеобщий существенный смысл мира и жизни. В этом отношении лирическая поэзия нисколько не отличается от других искусств: и ее предмет есть существенная красота мировых явлений, для восприятия и воплощения которой нужен особый подъем души над обыкновенными ее состояниями. Способность к такому подъему, как и всякое индивидуальное явление, имеет свои материальные физиологические условия, но вместе с тем и свою самостоятельную идеально-духовную причину, и с этой стороны такая способность справедливо называется дарованием, гением, а актуальное проявление ее -- вдохновением.

Лирика останавливается на более простых, единичных и вместе с тем более глубоких моментах созвучия художественной души с истинным смыслом мировых и жизненных явлений; в настоящей лирике более чем где-либо (кроме музыки) душа художника сливается с данным предметом или явлением в одно нераздельное состояние. Это есть первый признак лирической поэзии, ее задушевность.

Что же касается особенности лирического произведения, то она состоит в совершенной слитности содержания и словесного выражения.

Стихотворение, которого содержание может быть толково и связно рассказано своими словами в прозе, или не принадлежит к чистой лирике, или никуда не годится {Поэтому для хорошего перевода лирического стихотворения необходимо, чтобы переводчик возбудил в себе то же лирическое настроение, из которого вышло подлинное стихотворение, и затем нашел соответствующее этому настроению выражение на своем языке. Для лирического перевода вдохновение нужнее, чем для всякого другого.}. Наконец, третья существенная особенность лирической поэзии состоит в том, что она относится к основной постоянной стороне явлений, чуждаясь всего, что связано с процессом, с историей. Предваряя полное созвучие внутреннего с внешним, предвкушая в минуту вдохновения всю силу и полноту истинной жизни, лирический поэт равнодушен к этому историческому труду, который стремится превратить этот нектар и амброзию в общее достояние.

Каковы бы ни были философские и религиозные воззрения истинного поэта, но, как поэт, он непременно верит и внушает нам веру в объктивную реальность и самостоятельное значение красоты в мире.

Поэзия должна почти слиться с музыкой.

В последнее время даже ученые материалисты начинают неожиданно для самих себя подходить к истине, давно известной мистикам и натурфилософам, именно, что жизнь бодрствующего сознания, связанная с головным мозгом, есть только часть нашей душевной жизни, имеющей другую, более глубокую и коренную область (связанную, по-видимому, с брюшною нервной системой, а также с сердцем). Эта "ночная сторона" души, как ее называют немцы, обыкновенно скрытая от нашего бодрствующего сознания и проявляющаяся у нормальных людей только в редких случаях знаменательных сновидений, предчувствий и т. п., при нарушении внутреннего равновесия в организме прорывается более явным и постоянным рядом явлений и образует то, что не совсем точно называется двойною, тройною и т. д. личностью. В нормальном состоянии такого распадения быть не может, но иногда очень сильно чувствуется не только существование другой, скрытой стороны душевного бытия, но и ее влияние на нашу явную сознательную жизнь.

Общий смысл вселенной открывается в душе поэта двояко: с внешней своей стороны, как красота природы, и с внутренней, как любовь, и именно в ее наиболее интенсивном и сосредоточенном выражении -- как любовь половая. Эти две темы: вечная красота природы и бесконечная сила любви -- и составляют главное содержание чистой лирики.

Настоящим поэтическим мотивом может служить только истинная человеческая любовь, то есть та, которая относится к истинному существу любимого предмета. Такая любовь должна быть индивидуальною, свободною от внешних случайностей и вечною. Она должна быть индивидуальною, потому что все родовое, в равной мере принадлежащее всем данным субъектам, не оставляет истинного существа ни одного из них, и таким образом, если я люблю женщин, а не эту женщину, то значит я люблю только родовые качества, а не существо, и следовательно, это не есть истинная любовь. Эта последняя вторым своим признаком имеет свободу от внешних случайностей, которым подвластны житейские явления, но никак не существенная жизненная связь двух лиц. Помимо всякой диалектики, никто не назовет истинною любовью такую, которая может прекратиться от несогласия родителей на брак или от какого-нибудь внешнеобязательного отношения одной из сторон к третьему лицу; и для простого смысла постоянство или прочность любви есть признак ее истинности. Отсюда же вытекает и третий признак -- ее вечность.

Истинная любовь относится к тому существу любимого предмета, которое глубже не только чувственной, но и нравственной красоты:

Не вижу ни красы души твоей нетленной,
Ни пышных локонов, ни ласковых очей... {*}
{* Фет, "Вечерние огни", вып. II, стр. 32.}

Поэтому она и не боится смерти: она имеет свое глубочайшее основание в одном вечном "теперь":

Приветами, встающими из гроба,
Сердечных тайн бессмертье ты проверь.
Вневременной повеем жизнью оба,
И ты, и я -- мы встретимся: теперь {*}.
{* Там же, вып. II, стр. 35.}

Истинная любовь не может ни дробиться, ни повторяться, она исключительна и неизменна:

Нет, я не изменил. До старости глубокой
Я тот же преданный...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хоть память и твердит, что между нас могила
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла,
Когда ты здесь передо мной.
Мелькнет ли красота иная на мгновенье,
Мне чудится! вот-вот тебя я узнаю,
И нежности былой я слышу дуновенье,
И, содрогаясь, я пою {* Там же, вып. III, стр. 36.}.

Если же поэзия не находит себе опоры не только в повседневной жизни, где она ее и не ищет, но и ни в какой другой жизни; если она вообще ни на чем не основывается, кроме пылкого воображения поэта, то она, очевидно, есть лишь "бред души больной иль пленной мысли раздраженье".

Истинный смысл вселенной -- индивидуальное воплощение мировой жизни, живое равновесие между единичным и общим, или присутствие всего в одном,-- этот смысл, находящий себе самое сосредоточенное выражение для внутреннего чувства в половой любви, он же для созерцания является как красота природы. В чувстве любви, упраздняющем мой эгоизм, я наиболее интенсивным образом внутри себя ощущаю ту самую божью силу, которая вне меня экстенсивно проявляется в создании природной красоты, упраздняющей материальный хаос, который есть в основе своей тот же самый эгоизм, действующий и во мне. Внутренне тождество этих двух проявлений мирового смысла наглядно открывается нам в тех стихотворениях, где поэтический образ природы сливается с любовным мотивом. У Фета особенно много таких стихотворений, и они едва ли не лучшие в его прежнем сборнике. Есть прекрасные образчики этого рода и в "Вечерних огнях":

Жду я, тревогой объят,
Жду тут -- на самом пути,
Этой тропой через сад
Ты обещалась прийти.
Плачась, комар пропоет,
Свалится плавно листок...
Слух, раскрываясь, растет,
Как полуночный цветок,
Словно струну оборвал
Жук, налетевший на ель,
Хрипло подругу позвал
Тут же, внизу, коростель.
Тихо под сенью лесной
Спят молодые кусты...
Ах, как пахнуло весной!..
Это, наверное, ты.
{Фет, "Вечерние огни", вып. III, стр. 2.}

Как прекрасно здесь чуткость к природной жизни сливается с чуткостью любви и одно усиливает другое.

Красота природы и сила любви имеют в поэтическом вдохновении один и тот же голос, они одинаково говорят "нездешние речи" и как два крыла поднимают душу над землею.

Отсталых туч над нами пролетает
Последняя толпа;
Призрачный их отрезок мягко тает
У лунного серпа.
Царит весны таинственная сила
С звездами на челе.
Ты нежная! Ты счастье мне сулила
На суетной земле.
А счастье где? Не здесь, в среде убогой,
А вон оно как дым.
За ним! за ним! воздушною дорогой...
И в вечность улетим.
{* Там же, вып. I, стр. 45.}
Или вот эта другая мелодия:

Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне,
Травы степные унизаны влагой вечерней,
Речи отрывистей, сердце опять суеверней,
Длинные тени вдали потонули в ложбине.
В этой ночи, как в желаниях, все беспредельно,
Крылья растут у каких-то воздушных стремлений,
Взял бы тебя и помчался бы также бесцельно,
Свет унося, покидая неверные тени.
Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?
Как не забыть хоть на время язвительных терний?
Травы степные сверкают росою вечерней.
Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.
{* Там же, вып. I, стр. 45.}

Есть лирические стихотворения, в которых красота и жизнь природы прямо отражаются в поэтической душе, как в зеркале, не оставляя никакого места для ее субъективности: видишь образ, овладевший поэтом, а самого поэта совсем не видно. В этом роде неподражаемый мастер -- Тютчев. У Фета же, за немногими исключениями, картина природы соединяется с самостоятельным, хотя и созвучным, движением души, как, например:

На море ночное мы оба глядели {*}.
Под нами скала обрывалася бездной;
Вдали затихавшие волны белели,
А с неба отсталые тучки летели,
И ночь красотой одевалася звездной.
Любуясь раздольем движенья двойного,
Мечта позабыла мертвящую сушу,
И с моря ночного, и с неба ночного,
Как будто из дальнего края родного,
Целебною силою веяло в душу.
Всю злобу земную, гнетущую, вскоре,
По-своему каждый, мы оба забыли,
Как будто меня убаюкало море,
Как будто твое утолилося горе,
Как будто бы звезды тебя победили {**}.
{* Тютчев начал бы прямо: "Море ночное".
** Фет, "Вечерние огни", вып. 1, стр. 30.}

Кроме главного лирического содержания -- любви и природы -- наш поэт вдохновляется иногда и нравственно-философскими идеями. Такие темы вообще опасны для поэзии, ибо с ними легко попасть на "мертвящую сушу" отвлеченной дидактики. Но что эта опасность может быть избегнута, свидетельствует следующий прекрасный сонет:

Когда от хмелю преступлений
Толпа развратная буйна,
И рад влачить в грязи злой гений
Мужей великих имена,
Мои сгибаются колени,
И голова преклонена,
Зову властительные тени,
И их читаю письмена.
В тени таинственного храма
Учусь сквозь волны фимиама
Словам наставников внимать:
И, забывая гул народный,
Вверяясь думе благородной,
Могучим вздохом их дышать {*}.
{* Там же, вып. I, стр. 73.}

Стихотворения Полонского написаны не "от вдохновения", а "от разума". А одним разумом так же невозможно создать настоящее стихотворение, как и родить настоящего ребенка, это уже давно замечено философами. Поэту, как таковому, принадлежит только то, что проистекает из его вдохновения.

Вот, например, образчик не-настоящего стихотворения: "Завет", где автор обращается к кому-то с такими указаниями: "усовершенствуй то, что есть", "люби науку", "за веком не спеша следи", "усовершенствуй свой язык" и т. п. Все это очень хорошо, но, очевидно, для таких советов требуется только благоразумие, а отнюдь не вдохновение, а потому нет никакой причины давать им внешнюю видимость поэтической формы при полном отсутствии внутреннего поэтического содержания. Существует, правда, в старых хрестоматиях отдел дидактической поэзии, на которую когда-то была даже мода, но ведь мода была и на кринолины.

Напрасно также написано стихотворение "Неотвязная". Если и существуют в природе изверги, способные довести несчастную женщину до такого умоисступления, то ведь их стихами не усовестишь.

Источник:
Соловьев В. С. Смысл любви: Избранные произведения. М.: Современник, 1991. - 525 с. С.85-110.
ISBN 5-270-01370-3


██ ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ (1853-1900). ██ Русский философ, писатель, религиозный мыслитель, мистик, поэт, публицист, литературный критик.




Для этой записи комментарии отключены.