anchiktigra (anchiktigra) wrote,
anchiktigra
anchiktigra

Category:

Сенека - О скоротечности жизни. Конспект. Цитаты. Саммари



О СКОРОТЕЧНОСТИ ЖИЗНИ

Глава I

Рождаемся мы так ненадолго и отведенное нам время пролетает так скоро, что, за исключением разве что немногих, мы уходим из жизни, еще не успев к ней как следует подготовиться.

Нет, не мало времени мы имеем, а много теряем. Жизнь дана нам достаточно долгая, и ее с избытком хватит на свершение величайших дел, если распределить ее с умом. Но если она не направляется доброю целью, если наша расточительность и небрежность позволяют ей утекать у нас меж пальцев, то когда пробьет наш последний час, мы с удивлением обнаруживаем, что жизнь, течения которой мы не заметили, истекла.

Именно так: мы не получили короткую жизнь, а сделали ее короткой. Мы не обделены ею, а бессовестно ее проматываем. Как богатое царское достояние, перейдя в руки дурного хозяина, в мгновение ока разлетается по ветру, а имущество, пусть и скромное, переданное доброму хранителю, умножается, так и время нашей жизни удлиняется для того, кто умно им распорядится.

Глава II

Что мы жалуемся на природу вещей? Она к нам благосклонна, и жизнь длинна, если знаешь, на что ее употребить. Но чем мы заняты? Один погряз в ненасытной алчности, другой — в суете бесконечных трудов и бесплодной деятельности; один насасывается, как губка, вином, другой дремлет в беспробудной лени; одного терзает вечно зависимое от чужих мнений тщеславие, другого страсть к торговле гонит очертя голову по всем морям и землям за наживой; иных снедает воинственный пыл: они ни на миг не перестают думать об опасностях, где-то кому-то угрожающих, и тревожиться за собственную безопасность; есть люди, полные беззаветной преданности начальству и отдающие себя в добровольное рабство.

Большинство же людей не преследует определенной цели, их бросает из стороны в сторону зыбкое, непостоянное, самому себе опротивевшее легкомыслие; они устремляются то к одному, то к другому, а некоторых и вовсе ничто не привлекает, они ни в чем не видят путеводной цели, и рок настигает их в расслаблении сонной зевоты.

Да как смеешь ты сетовать на высокомерие другого, если сам для себя никогда не находишь времени?

Ты говоришь, что хотел побыть с другим, но ведь ты сам с собой ни минуты побыть не в силах.

Глава III

Всякий светлый разум, всякая голова, хоть раз в жизни озаренная мыслью, не устанет удивляться этому странному помрачению умов человеческих. В самом деле, никто из нас не позволит вторгаться в свои владения и, возникни хоть малейший спор о границах, возьмется за камни и оружие; а в жизнь свою мы позволяем другим вмешиваться беспрепятственно, более того, сами приглашаем будущих хозяев и распорядителей нашей жизни. Нет человека, желающего разделить с другими деньги, а скольким раздает каждый свою жизнь!

Вспомни, когда ты исполнял свои собственные решения; посчитай дни, прошедшие так, как ты наметил; вспомни дни, когда ты располагал собой, когда твое лицо хранило свое естественное выражение, когда в душе не было тревоги; прикинь, сколько настоящего дела успел ты сделать за столь долгий век, и увидишь, что большую часть твоей жизни расхитили по кускам чужие люди, а ты и не понимал, что теряешь. Вспомни, сколько отняли у тебя пустые огорчения, глупые радости, алчные стремления, лживо-любезная болтовня и как ничтожно мало осталось тебе твоего, — подсчитай, и ты поймешь, что в свои сто лет умираешь безвременно».

В чем же дело? — А в том, что вы живете, как вечные победители, забыв о своей бренности, не отмечая, сколько вашего времени уже истекло; вы бросаетесь им направо и налево, словно его у вас неисчерпаемый запас, а ведь, может быть, тот самый день, который вы так щедро дарите какому-нибудь человеку или делу, — последний. Вы боитесь всего на свете, как смертные, и всего на свете жаждете, как бессмертные.

Прислушайся, и едва ли не от каждого ты услышишь такие слова: «В пятьдесят лет уйду на покой, а с шестидесяти освобожусь от всех вообще обязанностей». — А кто, интересно, тебе поручился, что ты до этих лет доживешь? Кто повелит событиям идти именно так, как ты предполагаешь? И к тому же, как тебе не стыдно уделить для себя самого лишь жалкие остатки собственных лет, оставить для доброй и разумной жизни лишь то время, которое уже ни на что другое не годится? Не поздно ли начинать жить тогда, когда пора кончать? Что за глупое забвение собственной смертности — отложить здравое размышление до пятидесяти или шестидесяти лет и собираться начать жизнь с того возраста, до которого мало кто доживает!

Глава IV

При­смот­рись: люди, воз­не­сен­ные на вер­ши­ны вла­сти и могу­ще­ства, неволь­но взды­ха­ют порой о желан­ном досу­ге и вос­хва­ля­ют его так, что можно поду­мать, они пред­по­чли бы его все­му, что име­ют. Неред­ко они меч­та­ют опу­стить­ся с этих сво­их высот — если бы толь­ко они мог­ли быть уве­ре­ны, что уце­ле­ют при этом; ибо чрез­мер­ное сча­стье обру­ши­ва­ет­ся под соб­ст­вен­ной тяже­стью, даже без внеш­не­го потря­се­ния или напа­де­ния со сто­ро­ны.

Глава V

Цице­рон назвал себя «полу­сво­бод­ным». Но, кля­нусь Гер­ку­ле­сом, муд­рец нико­гда не уни­зит­ся до того, чтобы его мож­но было назвать подоб­ным име­нем!  Мудрец не может быть полусвободным: его свобода тверда и всегда остается незыблема; он ничем не связан, сам себе хозяин и не подчиняется никому. Ибо кто может встать над тем, кто возвысился над самой судьбой?

Глава VI

К чему умно­жать при­ме­ры людей, казав­ших­ся всем балов­ня­ми сча­стья, чьи сло­ва прав­ди­во свиде­тель­ст­ву­ют об их соб­ст­вен­ном отвра­ще­нии ко все­му, что они сде­ла­ли за свою жизнь? Их жало­бы не изме­ни­ли ни тех, кто их слы­шал, ни тех, кто про­из­но­сил; не успе­ли отзву­чать неволь­но вырвав­ши­е­ся при­зна­ния, как стра­сти вновь заня­ли при­выч­ное место.

Будь ваша жизнь дли­ной хоть в тыся­чу лет, все рав­но она ока­жет­ся ничтож­но мала, кля­нусь Гер­ку­ле­сом: подоб­ные поро­ки спо­соб­ны пожрать без остат­ка сколь­ко угод­но сто­ле­тий. Отведен­ный нам срок при­ро­да сде­ла­ла ско­ро­теч­ным, но разум его удли­ня­ет; у вас же он про­сто не может не про­ле­теть мгно­вен­но: вы не ста­ра­е­тесь сохра­нить его, удер­жать, замед­лить стре­ми­тель­ный бег вре­ме­ни — вы поз­во­ля­е­те ему про­хо­дить, слов­но у вас его в избыт­ке и вам нетруд­но вос­ста­но­вить утра­чен­ное.
Глава VII

Тут на первое место я поставлю, пожалуй, тех, у кого нет времени ни на что, кроме вина и сладострастия; ибо нет занятий более постыдных. Заблуждения прочих людей, даже тех, кто всю жизнь гоняется за призраком славы, все-таки менее неприглядны. Ты можешь указать мне на корыстолюбцев, на склочников, на тех, кто живет беспричинной ненавистью или несправедливыми войнами, — по-моему, эти пороки как-то более мужественны. Но целиком отдаться чревоугодию и похоти — срам и разложение.

Посмотри, на что уходит их жизнь, прикинь, сколько времени они тратят на низкие расчеты, сколько на интриги, сколько отнимает у них страх, сколько угождение тем, кто им нужен, и сколько — угожденье тех, кому они нужны, сколько времени уходит на хождение в суд по своим или чужим делам, сколько на пиршества, которые для них, впрочем, и есть собственно обязанности. Ты увидишь, что весь этот кошмар — или счастье, с какой стороны взглянуть — не дает им перевести духа.

Ну и наконец, всем известно, что занятый человек ничему не может выучиться как следует: ни красноречию, ни свободным наукам, поскольку рассеянный дух ничего не усваивает глубоко, как бы выплевывая все, что пытаются насильно впихнуть в него. Самое недоступное для занятого человека — жить, ибо нет науки труднее.

Подлинно великий муж, поднявшийся выше человеческих заблуждений, не позволит отнять ни минуты своего времени. Его жизнь — самая долгая, потому что все отпущенное время он был свободен для самого себя. Как самый бережливый хозяин, он не бросил ни кусочка времени валяться праздным и невозделанным; ни малейшей доли не отдал в чужое распоряжение и не нашел вещи столь замечательной, чтобы ее стоило добывать в обмен на собственное время. Поэтому ему его времени хватило. Но его никак не может хватить тем, чью жизнь по кускам растаскивают посторонние люди.

Не думай, однако, что сами они не начинают рано или поздно понимать, что потеряли. Прислушайся к счастливцам, отягощенным успехом, и ты услышишь, как часто, окруженные толпами клиентов, посреди судебных разбирательств или какой-нибудь другой почетно-утомительной суеты они восклицают: «Мне не дают жить!» Конечно, не дают.

Сколько отнял твой чересчур высокопоставленный друг, который вас считает не столько друзьями, сколько предметами своего обихода? Проверь свои расходы, говорю я тебе, и подведи итог дням своей жизни: ты увидишь, что у тебя осталось всего несколько — и то лишь те, которые не пригодились другим.

Каждый несется по жизни сломя голову, снедаемый тоской по будущему, томимый отвращением к настоящему.

Напротив, тот, кто каждый миг своего времени употребляет себе на пользу, кто распорядок каждого дня устраивает так, будто это — вся его жизнь, тот без надежды и без страха ожидает завтрашнего дня. В самом деле, какие неизведанные удовольствия может принести ему наступающий час? Все известно, всего он вкусил и теперь сыт. Прочим пусть распорядятся, если угодно, случай и фортуна: жизнь его уже вне опасности. К ней можно еще что-то прибавить, но ничего нельзя отнять: так сытому человеку можно предложить еще кусочек, и он возьмет его, но без жадности.

Итак, пусть седина и морщины не заставляют тебя думать, что человек прожил долго: скорее, он не долго прожил, а долго пробыл на земле. Ведь встретив человека, которого буря настигла при отплытии из гавани и разбушевавшиеся ветры долго гоняли по кругу, не вынося из родного залива, ты не станешь считать его бывалым мореходом? Верно, он долго пробыл в море, но не совершая плавание, а болтаясь в волнах игрушкой ветров.

Глава VIII

Я не перестаю удивляться, видя, как люди просят уделить им время, а другие без малейшего затруднения соглашаются это сделать. При этом те и другие обращают внимание лишь на предмет, ради которого просят о времени, и ни один не замечает самого времени: как будто один ничего не просил, а другой ничего не отдал. Драгоценнейшая вещь на свете не принимается всерьез: их обманывает то, что она бестелесная. Ее нельзя ни увидеть, ни потрогать, и оттого она ценится дешевле всего, вернее, никак не ценится.

Годовое или единовременное жалованье люди принимают весьма охотно, расплачиваясь за него своим трудом, старанием или усердием; время никто не оценивает, его используют так небрежно, будто получают даром. Но взгляни на тех же людей, когда они заболеют, когда над ними нависнет угроза смерти и они станут обнимать колени врачей; взгляни на приговоренных к казни: они готовы отдать все, что имеют, лишь бы жить! Что за непоследовательность в чувствах!

Если бы каждый из нас мог сосчитать оставшиеся у него впереди годы с той же точностью, с какой считают прожитые, то с какой трепетной бережливостью стали бы относиться ко времени те из нас, кому его осталось мало! А ведь на самом деле, даже малым остатком, если он точно известен, распорядиться легко; особой бережливости требует то, что может кончиться в любую минуту.

Не надо, впрочем, думать, будто людям никогда не приходит в голову, что время — вещь дорогая. Тому, кого любят особенно сильно, обычно говорят, что готовы отдать ради него сколько-то лет своей жизни. И действительно отдают, но сами не понимают этого. Отдают так, что те, ради кого это делается, ничего не получают; отдают, так и не удосужившись выяснить, что это такое и чего они себя лишают. Они разбрасывают свое время на что попало спокойно и без сожалений, ибо не видят своих убытков.

Никто не возместит тебе потерянные годы, никто не вернет тебе тебя. Время твоей жизни, однажды начав свой бег, пойдет вперед, не останавливаясь и не возвращаясь вспять. Оно движется беззвучно, ничем не выдавая быстроты своего бега: молча скользит мимо. Его не задержат ни царский указ, ни народное постановление: как оно пустилось в путь с первого мига твоей жизни, так и будет бежать вперед без остановки. Что же получается? Ты занят своими делами, а жизнь убегает; вот-вот явится смерть, и для нее-то уж тебе придется найти свободное время, хочешь ты того или нет.

Глава IX

Есть ли на свете кто-нибудь глупее людей, которые хвастаются своей мудрой предусмотрительностью? Они вечно заняты и озабочены сверх меры: как же, за счет своей жизни они устраивают свою жизнь, чтобы она стала лучше. Они строят далеко идущие планы, а ведь откладывать что-то на будущее — худший способ проматывать жизнь: всякий наступающий день отнимается у вас, вы отдаете настоящее в обмен на обещание будущего. Ожидание — главная помеха жизни; оно вечно зависит от завтрашнего дня и губит сегодняшний. Ты пытаешься распоряжаться тем, что еще в руках у фортуны, выпуская то, что было в твоих собственных. Куда ты смотришь? Куда тянешь руки? Грядущее неведомо; живи сейчас!

Со скоротечностью времени нужно бороться быстротой его использования, торопясь почерпнуть из него как можно больше, словно из весеннего потока, стремительно несущегося и так же стремительно иссякающего.

Дня — и того не удержать.

Старость вдруг наваливается всей тяжестью на их еще ребяческие души, а они к ней не подготовлены, они беспомощны и безоружны. Они ничего не предусмотрели заранее и с удивлением обнаруживают, что внезапно состарились: ведь они не замечали ежедневного приближения к концу.

Глава X

Самая короткая жизнь — у занятых людей.

Как говаривал Фабиан, для борьбы со страстями нужно напрягать силы, а не подыскивать тонкие аргументы, а он был из настоящих философов, старого закала, не из нынешних говорунов с кафедры.

Жизнь делится на три времени: прошедшее, настоящее и будущее. Из них время, в которое мы живем, кратко; которое должны будем прожить — неопределенно; прожитое — верно и надежно. Ибо фортуна уже утратила свои права на него и ничей произвол не может его изменить. Этого времени лишены занятые люди: им некогда оглядываться на прошлое, а если бы и было когда, они не стали бы этого делать; неприятно вспоминать о том, в чем приходится раскаиваться.

Ни один человек не обречет себя добровольно на мучения воспоминаний, за исключением того, кто все свои поступки подвергал собственной цензуре, которая никогда не ошибается.

Кто действовал, руководствуясь честолюбивыми устремлениями, высокомерным презрением, необузданной жаждой власти, коварством и обманом, алчным стяжательством или страстью к расточительству, тот не может не бояться собственной памяти.

В настоящем у нас всегда лишь один день, и даже не день, а отдельные его моменты

Спокойная и беззаботная душа вольна отправиться в любую пору своей жизни и гулять, где ей угодно; души занятых людей, словно волы, впряженные в ярмо, не могут ни повернуть, ни оглянуться. Вот почему жизнь их словно проваливается в пропасть: сколько ни наливай в бочку, если в ней нет дна, толку не будет — ничего в ней не останется; так и им — сколько ни дай времени, пользы не будет, ибо ему не за что зацепиться; сквозь их растрепанные, дырявые души оно проваливается не удерживаясь.

Глава XI

Как недол­го они живут! Не веришь? Посмот­ри сам: как страст­но все они жаж­дут жить дол­го! Дрях­лые ста­ри­ки любой ценой пыта­ют­ся вымо­лить себе еще хоть несколь­ко лет и пус­ка­ют­ся на вся­кие ухищ­ре­ния, лишь бы выглядеть моло­же; более того — им уда­ет­ся и себя обма­нуть, и они с таким упор­ст­вом вну­ша­ют сами себе при­ят­ную ложь, слов­но наде­ют­ся про­ве­сти заод­но и смерть. А когда болезнь или сла­бость напом­нит им нако­нец об их смерт­но­сти, с каким стра­хом они уми­ра­ют, слов­но не ухо­дят из жиз­ни, а кто-то силой выры­ва­ет их из нее. Они пла­чут, при­чи­тая, каки­ми же, дескать, были глуп­ца­ми, что не пожи­ли рань­ше; кля­нут­ся, если толь­ко выка­раб­ка­ют­ся из этой болез­ни, посвя­тить оста­ток жиз­ни досу­гу; и впер­вые тогда им при­хо­дит в голо­ву мысль, что все их труды ока­за­лись тщет­ны, что за всю жизнь они лишь нако­пи­ли ненуж­ное доб­ро, кото­рым так и не успе­ют пополь­зо­вать­ся.

Но у тех, чья жизнь протекает вдали от забот, она воистину длинна. Она не отдается в чужое распоряжение, не разбрасывается то на одно, то на другое, не достается фортуне, не пропадает по небрежности, не растранжиривается по неумеренной щедрости, не тратится впустую: вся она, если можно так выразиться, помещена туда, где принесет надежный доход. Поэтому, как бы ни оказалась она коротка, ее хватает вполне.

Глава XII

Да предложи любому из них выбирать между разрушением его государства или его прически, — всякий без колебания предпочтет первое. Есть ли среди них хоть один, кому здоровье собственной головы было бы дороже ее убранства? Найдется ли такой, чтобы предпочел честь наряду? Неужели ты назовешь досугом жизнь этих занятых людей, разрывающихся между гребешком и зеркалом?

Но вот уж что поистине никак нельзя назвать свободным временем, так это, клянусь Геркулесом, их пиры! Посмотри, как озабочены их лица, когда они проверяют, в каком порядке разложено на столе серебро; сколько внимания и терпения требует подпоясывание мальчиков-любовников, чтобы туника, не дай бог, не была длиннее, чем надо; какое страшное напряжение, какие муки неизвестности: как-то выйдет у повара дикий кабан? С какой скоростью влетают по данному знаку безбородые прислужники; с каким бесподобным искусством рассекается на куски птица, чтобы порции не вышли чрезмерно велики; с какой заботливостью несчастные маленькие мальчуганы мгновенно подтирают блевотину опившихся гостей, — да ведь все это устраивается лишь ради того, чтобы прослыть изысканным и щедрым; во всех своих жизненных отправлениях они настолько рабы тщеславия, что уже не едят и не пьют иначе, как только напоказ.

Не вздумай причислить к беззаботным людям тех, кто не делает и шагу без портшеза или носилок; кто соблюдает часы своих ежедневных прогулок так, словно нарушить их — кощунство; кто только от других узнает, когда ему мыться, когда плавать, когда обедать; чьи изнеженные души настолько ослабели и зачахли, что сами по себе не могут узнать, проголодались они или нет.

Наш век, одаренный единственным талантом — усовершенствоваться в пороках, — изобрел такое количество новых и невероятных, что мы, наконец, можем даже мимов обвинить в нерасторопности.

Глава XIII

Впро­чем, пере­чис­лять по оче­реди всех, чья жизнь ухо­дит на игру в камеш­ки или в мяч, или на то, чтобы еже­днев­но про­жа­ри­вать свое тело на солн­це, слиш­ком дол­го. Никто из тех, кто веч­но занят удо­вле­тво­ре­ни­ем сво­их жела­ний, не зна­ет досу­га.

Одна­ко есть раз­ряд людей, насчет кото­рых никто обыч­но не сомне­ва­ет­ся, что уж они-то и впрямь не заня­ты ника­ки­ми дело­вы­ми забота­ми, будучи цели­ком погло­ще­ны изу­че­ни­ем бес­по­лез­ных наук; в послед­нее вре­мя людей тако­го типа и в Риме раз­ве­лось мно­же­ство.

Пер­во­на­чаль­но эта болезнь появи­лась у гре­ков: они вдруг кину­лись иссле­до­вать, сколь­ко греб­цов было на кораб­лях Улис­са, что было напи­са­но рань­ше: «Или­а­да» или «Одис­сея», и один у них был автор или раз­ные, и про­чее в том же роде, из тех вещей, кото­рые ниче­го не дадут тво­ей душе и уму, если ты сохра­нишь их про себя, а если выска­жешь их вслух, то тебя ста­нут счи­тать не уче­ным, а докуч­ли­вым занудой.

Теперь вот и рим­лян захва­ти­ла бес­смыс­лен­ная страсть изу­чать нико­му не нуж­ные вещи. На этих днях я слу­шал один доклад о том, кто из рим­ских вождей что сде­лал впер­вые. Я узнал, что победу в мор­ском сра­же­нии пер­вым одер­жал Дуи­лий24, а Курий Ден­тат25 пер­вым про­вел в три­ум­фаль­ной про­цес­сии сло­нов. Ну лад­но, это все хоть и не име­ет отно­ше­ния к под­лин­ной сла­ве, все же вер­тит­ся вокруг образ­цо­вых граж­дан­ских дея­ний; подоб­ное зна­ние не при­не­сет, конеч­но, ника­кой поль­зы, но в нем, по край­ней мере, есть нечто при­вле­ка­тель­ное для нас — по сути сво­ей пустое и мел­кое, но бле­стя­щее и любо­пыт­ное.

Глава XIV

Толь­ко те из людей, у кого нахо­дит­ся вре­мя для муд­ро­сти, име­ют досуг; толь­ко они одни и живут. Они сохра­ня­ют нерас­тра­чен­ны­ми не толь­ко собст­вен­ные годы: к отведен­но­му им вре­ме­ни они при­бав­ля­ют и все осталь­ное, делая сво­им досто­я­ни­ем все годы, истек­шие до них. Если мы не совсем еще утра­ти­ли спо­соб­ность при­ни­мать бла­го­де­я­ния, то имен­но для нас были рож­де­ны про­слав­лен­ные созда­те­ли свя­щен­ных уче­ний, именно нас они под­гото­ви­ли к жиз­ни. Нас ведут к осле­пи­тель­ным сокро­ви­щам, кото­рые выры­ла чужая рука и вынес­ла из тьмы на свет. Нет сто­ле­тия, куда нам вос­пре­ща­лось бы вхо­дить, повсюду путь для нас сво­бо­ден, и сто­ит нам захо­теть разо­рвать силою наше­го духа тес­ные рам­ки челове­че­ской сла­бо­сти, как в нашем рас­по­ря­же­нии ока­жут­ся огром­ные про­стран­ства вре­ме­ни для про­гу­лок.

Мы можем спо­рить с Сокра­том, сомне­вать­ся с Кар­не­а­дом, наслаж­дать­ся поко­ем с Эпи­ку­ром, побеж­дать чело­ве­че­скую при­ро­ду со сто­и­ка­ми или выхо­дить за ее пре­де­лы с кини­ка­ми. Раз при­ро­да вещей поз­во­ля­ет всту­пать в обще­ние с любым веком, то поче­му бы нам не обра­тить­ся всей душой от это­го ничтож­но­го, мимо­лет­но­го, пере­ход­но­го обрыв­ка вре­ме­ни, кото­рый зовет­ся насто­я­щим, к неиз­ме­ри­мой веч­но­сти, где мы к тому же вме­сте с луч­ши­ми из людей?

Вон люди, кото­рые веч­но бегут по делам, не давая покоя ни себе, ни дру­гим, — пред­по­ло­жим, что они дадут пол­ную волю сво­е­му безу­мию и станут еже­днев­но оби­вать поро­ги всех рим­ских домов, не про­пус­кая ни еди­ной отпер­той две­ри, раз­но­ся свое опла­чи­вае­мое утрен­нее при­вет­ст­вие реши­тель­но по всем кон­цам горо­да, — как ты дума­ешь, боль­шую ли часть это­го чудо­вищ­но мно­го­люд­но­го, разди­рае­мо­го самы­ми раз­ны­ми вожде­ле­ни­я­ми горо­да удаст­ся им повидать?

Я же думаю — если вы поз­во­ли­те мне ска­зать то, что я думаю, — что под­лин­ным делом заня­ты лишь те, кто еже­днев­но стре­мит­ся сде­лать­ся насколь­ко воз­мож­но сво­им чело­ве­ком у Зено­на, Пифа­го­ра, Демо­кри­та и про­чих выдаю­щих­ся масте­ров истин­но доб­рых искусств, кто жела­ет стать при­бли­жен­ным Ари­сто­те­ля и Тео­ф­ра­с­та. Никто из них не ука­жет вам на дверь за неиме­ни­ем вре­ме­ни; вся­кий при­шед­ший к ним уйдет осчаст­лив­лен­ный, вос­пы­лав к ним еще боль­шей любо­вью; ни один гость не оста­вит их с пусты­ми рука­ми; во вся­кое вре­мя дня и ночи их две­ри откры­ты для любо­го смерт­но­го.

Глава XV

Ни один из них не станет при­нуж­дать тебя к смер­ти, но каж­дый научит уми­рать. Ни один из них не укра­дет у тебя твои годы, но каж­дый охот­но при­ба­вит тебе сво­их. Сре­ди них нет ни одно­го, с кем откро­вен­ная беседа была бы опас­на, друж­ба — мог­ла бы сто­ить голо­вы, кто тре­бо­вал бы разо­ри­тель­ных зна­ков вни­ма­ния. Ты выне­сешь из них все, что захо­чешь. Если ты почерп­нешь у них мень­ше, чем мог бы вме­стить, в этом будет не их вина.

Ничто не в силах противостоять старости, все сотрясающей и обращающей в развалины. Но то, что освящено мудростью, для старости неуязвимо; сколько бы ни прошло веков, оно не тускнеет, не уменьшается, напротив, с каждым столетием растет его слава.

Итак, жизнь муд­ре­ца длит­ся дол­го. Он не заклю­чен в пре­де­лах того же зем­но­го сро­ка, что про­чие смерт­ные: он не свя­зан зако­на­ми рода человече­ско­го; все века слу­жат ему, как богу. Про­хо­дит какое-то вре­мя: он сохра­ня­ет его в сво­ем вос­по­ми­на­нии; какое-то наста­ет: он его использу­ет; какое-то долж­но настать: он зара­нее пред­вос­хи­ща­ет его. И вот это соеди­не­ние всех вре­мен в одно и дела­ет его жизнь дол­гой.

Глава XVI

Самая короткая и беспокойная жизнь бывает у людей, которые не помнят прошлого, пренебрегают настоящим, боятся будущего. Когда наступает конец, несчастные слишком поздно сознают, что всю жизнь были заняты, но ровно ничего не делали.

Ожидание ночи убивает их день, страх рассвета губит их ночь.

Глава XVII

Даже наслаждения их исполнены тревоги и разнообразных страхов; момент наивысшего восторга им отравляет беспокойная мысль: «Долго ли это продлится?» Именно такое чувство заставляло царей оплакивать свое могущество: их уже не радовало дарованное судьбой счастье, зато несказанно страшил грядущий конец.

Чем больше благо, тем больше связанное с ним беспокойство; чем полнее счастье, тем меньше можно на него полагаться.

Прилагаются все усилия, чтобы достичь желаемого, а сколько потом тревог, чтобы удержать достигнутое!

Глава XVIII

Я не при­зы­ваю тебя к лени­во­му и без­де­я­тель­но­му отды­ху, не хочу, чтобы ты погру­зил­ся в дре­моту или уто­пил свои живые даро­ва­ния в любез­ных тол­пе наслаж­де­ни­ях: не это я назы­ваю поко­ем. Нет, тебя ждут вели­кие дела, боль­ше всех, за какие ты брал­ся до сих пор с при­су­щей тебе бод­ро­стью и рве­ни­ем; и ты зай­мешь­ся ими вда­ли от тре­вог и люд­ской суе­ты.

Твой дух полон жиз­ни и бод­ро­сти, он спо­со­бен еще к вели­чай­шим свер­ше­ни­ям — так осво­бо­ди же его от служ­бы: она почет­на, нет сомне­нья, но мало годит­ся для бла­жен­ной жиз­ни. Поду­май: для того ли ты посвя­щал с малых лет все свое рве­ние изу­че­нию сво­бод­ных наук, чтобы теперь забо­тить­ся о сохран­но­сти мно­гих тысяч пудов пше­ни­цы? Нет, от тебя ожида­ли боль­ше­го и выс­ше­го.

В рас­по­ряди­тель­ных хозяй­ст­вен­ни­ках и усерд­ных тру­же­ни­ках недо­стат­ка и без тебя не будет. Мед­ли­тель­ные тяже­ло­во­зы гораздо боль­ше под­хо­дят для пере­воз­ки гру­зов, чем кров­ные жереб­цы; кто станет навью­чи­вать тяже­сти на поро­ди­стых ска­ку­нов?

Глава XIX

Ско­рее бро­сай это и ухо­ди к делам спо­кой­ным, без­опас­ным, вели­ким! Неуже­ли тебе без­раз­лич­но, будешь ли ты по-преж­не­му забо­тить­ся о том, чтобы зер­но достав­ля­лось на скла­ды без потерь, нераз­во­ро­ван­ное мошен­ни­ка­ми, нерас­те­рян­ное лен­тя­я­ми, чтобы не под­мок­ло, не испор­ти­лось, не сопре­ло, чтобы точ­но схо­дил­ся его вес и объ­ем, — или же при­сту­пишь к изу­че­нию свя­щен­ных, выс­ших пред­ме­тов и узна­ешь, како­ва мате­рия бога, его воля, его состо­я­ние, его фор­ма; какая судь­ба ожида­ет твою душу; куда денет нас при­ро­да, когда осво­бо­дит от тела; какая сила удер­жи­ва­ет самые тяже­лые части это­го мира в середине, лег­кие под­ве­ши­ва­ет над ними, а сверх все­го воз­но­сит огонь и застав­ля­ет све­ти­ла дви­гать­ся каж­дое сво­им путем; и дру­гое мно­гое, испол­нен­ное нево­об­ра­зи­мых чудес?

Глава XX

Участь всех занятых людей достойна жалости, но самая жалкая доля досталась тем, кто занят даже не своими делами, кто засыпает, приноровляясь к чужому сну, гуляет, подлаживаясь под чужой шаг, кто даже любит и ненавидит по указке, хотя уж в этом-то, казалось бы, все свободны. Если бы они пожелали узнать, насколько коротка их жизнь, им достаточно было бы прикинуть, какая ее часть принадлежит им.

Поэто­му не завидуй, когда видишь не в пер­вый раз наде­тую пре­тек­сту, когда слы­шишь имя, зна­ме­ни­тое на фору­ме: эти вещи добы­ва­ют­ся ценой соб­ст­вен­ной жиз­ни. Люди гото­вы убить все свои годы на то, чтобы один-един­ст­вен­ный назы­вал­ся их име­нем. Иные не успе­ва­ют добрать­ся до вер­шин, к кото­рым зовет их често­лю­бие: жизнь покида­ет их, когда они толь­ко нача­ли в жесто­кой борь­бе про­би­вать­ся наверх. Иные, про­драв­шись сквозь тыся­чи бес­чест­ных под­ло­стей, все же выры­ва­ют­ся к вер­ши­нам чести и сла­вы, и тут толь­ко их осе­ня­ет горест­ная мысль, что все тяготы пере­не­се­ны ими лишь ради над­гроб­ной над­пи­си. Иные на склоне лет рас­цве­чи­ва­ют свое буду­щее луче­зар­ны­ми надеж­да­ми, путая ста­рость с юно­стью, и дрях­лые силы изме­ня­ют им в раз­га­ре новых бес­стыд­но гран­ди­оз­ных пред­при­я­тий.

Мер­зок ста­рик, испус­каю­щий дух посреди судеб­но­го заседа­ния, раз­би­рая тяж­бу ничтож­ней­ших склоч­ни­ков, жад­но ловя одоб­ре­ние ниче­го не смыс­ля­щих зри­те­лей! Позор тому, кто уми­ра­ет при испол­не­нии слу­жеб­ных обя­зан­но­стей, устав от жиз­ни преж­де, чем от работы! Позор тому, кто отправ­ля­ет­ся на тот свет, сидя за счет­ны­ми кни­га­ми, на посме­ши­ще истом­лен­но­му ожида­ни­ем наслед­ни­ку!

Впро­чем, так устро­е­но боль­шин­ство людей: они жаж­дут работать доль­ше, чем могут. Они изо всех сил борют­ся с телес­ной сла­бо­стью, и сама ста­рость лишь отто­го им в тягость, что не поз­во­ля­ет работать. Закон не при­зы­ва­ет в армию после пяти­де­ся­ти; не назна­ча­ет в сенат после шести­де­ся­ти; добить­ся для себя досу­га людям лег­че от зако­на, чем от самих себя.

Но пока они хва­та­ют, что мож­но, и ста­но­вят­ся чужой добы­чей сами, пока не дают друг дру­гу покоя, пока дела­ют друг дру­га несчаст­ны­ми, — тем вре­ме­нем жизнь про­хо­дит, бес­плод­ная, без­ра­дост­ная, бес­по­лез­ная для души. Никто не дума­ет о смер­ти, вся­кий захо­дит в сво­их надеж­дах дале­ко впе­ред, а неко­то­рые ста­ра­ют­ся забе­жать в сво­их пла­нах вовсе по ту сто­ро­ну жиз­ни, заботясь об огром­ных над­гро­би­ях, о посвя­ще­нии обще­ст­вен­ных зда­ний, о дарах, кото­рые будут поло­же­ны в погре­баль­ный костер, и о пыш­ной всем на зависть похо­рон­ной про­цес­сии. А ведь про­жи­ли они, кля­нусь Гер­ку­ле­сом, так ничтож­но мало, что сле­до­ва­ло бы хоро­нить их при све­чах и факе­лах.



Subscribe

Featured Posts from This Journal

promo anchiktigra september 28, 14:36
Buy for 1 000 tokens
Анна Скляр - психолог, психотерапевт. Ph.D., кандидат философских наук. Автор блога “Счастье есть”. Приглашаю на индивидуальное онлайн-консультирование. Хотите лучше познакомиться с самим собой и улучшить качество своей жизни? Стать счастливым человеком и реализовать свой…
Comments for this post were disabled by the author