Сенека - О провидении, или О том, почему с хорошими людьми случаются неприятности. Конспект.

Что я гово­рю — друж­ба? Нет, это род­ство и сход­ство, ибо доб­рый чело­век отли­ча­ет­ся от бога лишь по вре­ме­ни; он — его уче­ник, его подражатель, его под­лин­ное потом­ство, кото­рое вели­кий роди­тель, суро­вый настав­ник доб­ро­де­те­ли, вос­питы­ва­ет твер­до и жесто­ко, как и зем­ные стро­гие отцы. Поэтому когда видишь, как доб­рый муж, угод­ный богам, стра­да­ет, трудит­ся, поте­ет, караб­ка­ет­ся на кру­тиз­ну, а дур­ной весе­лит­ся и купа­ет­ся в наслаж­де­ни­ях, поду­май о том, что соб­ст­вен­ных детей мы жела­ем видеть скром­ны­ми, а раз­вяз­ны­ми — детей рабов; что сво­их мы приуча­ем к суро­вой дис­ци­плине, а в рабах поощ­ря­ем наг­лость. Поду­май, и ты пой­мешь, что с богом — то же самое. Доб­ро­му мужу он не дает весе­лить­ся, испы­ты­ва­ет его, зака­ля­ет, гото­вит его для себя.

«Отче­го же с хоро­ши­ми людь­ми часто про­ис­хо­дят несча­стья?» —  С хорошим человеком не может случиться ничего дурного: противоположности не смешиваются. Как бесчисленные реки, изливающиеся с неба потоки дождей, великое множество минеральных источников не меняют вкуса морской воды, не делая ее хотя бы чуть-чуть менее соленой, так и дух мужественного человека не сгибается под натиском невзгод. Он не двигается с места и окрашивает все происходящее в свои собственные цвета, ибо он сильнее всего внешнего.

Я не собираюсь утверждать, что он не ощущает тягот. Нет, но он побеждает их; спокойный и умиротворенный во всем прочем, он неизменно поднимается навстречу всякой напасти. Невзгоды он считает упражнениями. Да кто же отка­жет­ся — если, конеч­но, он муж­чи­на и не лишен стрем­ле­нья к чести, — постра­дать за пра­вое дело и под­верг­нуть­ся опас­но­сти при испол­не­нии сво­его дол­га? Посмот­ри­те: атле­ты, кото­рым приходит­ся забо­тить­ся о сво­ей телес­ной силе, всту­па­ют в поеди­нок с самы­ми силь­ны­ми про­тив­ни­ка­ми и тре­бу­ют от тех, кто гото­вит их к состя­за­ни­ям, драть­ся с ними в пол­ную силу; они тер­пе­ли­во сно­сят уда­ры и раны, а если не уда­ет­ся най­ти достой­но­го про­тив­ни­ка, вызы­ва­ют на бой сра­зу несколь­ких. Без про­тив­ни­ка чахнет и доб­ро­де­тель. Она долж­на про­явить всю свою выдерж­ку, чтобы ста­ло ясно, чего она сто­ит и на что способ­на. Доб­рый муж дол­жен дей­ст­во­вать, как атлет: не боять­ся суро­вых испы­та­ний и не жало­вать­ся на судь­бу; при­ни­мать за бла­го все, что случает­ся, и обра­щать это во бла­го. Важ­но, не что, а как ты пере­но­сишь.

Раз­ве ты не видел, насколь­ко по-раз­но­му про­яв­ля­ют любовь отцы и мате­ри? Пер­вые при­ка­зы­ва­ют детям вста­вать чуть свет и при­сту­пать к заняти­ям; даже в празд­ни­ки не поз­во­ля­ют им без­дель­ни­чать, застав­ляя лить пот, а порой и сле­зы. Напро­тив, мате­ри норо­вят при­жать к себе, усадить на коле­ни, не пус­кать на солн­це­пек, желая, чтобы дети нико­гда не узна­ли огор­че­ний, слез и мучи­тель­но­го труда. Бог по отно­ше­нию к добрым мужам име­ет душу отцов­скую; он любит их муже­ст­вен­ной любо­вью, слов­но гово­ря: «Пусть работа, скор­би и утра­ты пому­чат их как следует, чтобы они нако­пи­ли насто­я­щую силу». Ожи­рев­шее от празд­но­сти тело сла­бе­ет и уже не выдер­жи­ва­ет не толь­ко трудов, но и про­сто движе­ния и даже соб­ст­вен­но­го веса. Кто знал лишь без­об­лач­ное сча­стье, не сне­сет ни одно­го уда­ра. Но кто посто­ян­но борол­ся с невзго­да­ми, чья кожа заду­бе­ла от уда­ров неспра­вед­ли­вой судь­бы, тот не отсту­пит перед бедой, а если упа­дет, будет драть­ся даль­ше, хотя бы на коле­нях. Неужели тебя удив­ля­ет, что бог, воз­лю­бив­ший доб­рых мужей пре­вы­ше всех и желаю­щий, чтобы они ста­ли как мож­но луч­ше, назна­ча­ет им такую судь­бу, кото­рая мог­ла бы стать для них упраж­не­ни­ем в доб­ле­сти? Что до меня, то я бы не уди­вил­ся, даже узнав, что богов ино­гда тянет полюбовать­ся, как вели­кий муж станет сра­жать­ся с какой-нибудь ужас­ной напа­стью. Мы ведь полу­ча­ем порой удо­воль­ст­вие, глядя, как стой­кий духом юно­ша встре­ча­ет рога­ти­ной бро­сив­ше­го­ся на него дико­го зве­ря или бес­страш­но ждет льви­но­го прыж­ка; такое зре­ли­ще тем при­ят­нее, чем бла­го­род­нее его герой. Впро­чем, это — ребя­че­ские заба­вы чело­ве­че­ско­го лег­ко­мыс­лия, совсем не то, на что мог­ли бы обра­тить бла­го­склон­ный взор боги. Есть одно зре­ли­ще, заслу­жи­ваю­щее вни­ма­ния бога, кото­ро­го вол­ну­ет участь его созда­ния; есть один борец, достой­ный бога: это доблест­ный муж в поедин­ке со злой судь­бою, осо­бен­но если сам он и бро­сил ей вызов.


Среди многих великолепных изречений нашего Деметрия есть одно, которое я услыхал совсем недавно; оно еще не отзвучало и до сих пор дрожит в моих ушах: «На мой взгляд, — сказал он, — нет существа более несчастного, чем тот, кому не встретилось в жизни ни одного препятствия». Это значит, что ему не удалось испытать себя. Пусть сбывалось все, что он пожелает, пусть даже прежде, чем он пожелает, — все равно, боги вынесли ему плохой приговор. Его сочли недостойным поединка с фортуной и, возможно, победы над ней; а от трусов фортуна всегда бежит прочь, словно говоря: К чему мне такой противник? Он сразу бросит оружие. Мне не придется пускать в ход свою силу: он либо сбежит от простой угрозы, либо свалится замертво при виде моего лица. Придется поискать другого, с кем я могла бы скрестить оружие. Стыдно вызывать на бой человека, заранее готового сдаться». Если гла­ди­а­то­ру дают нерав­но­го про­тив­ни­ка, он рас­це­ни­ва­ет это как бес­че­стие, ибо зна­ет, что победа без рис­ка — победа без сла­вы. Так же и фор­ту­на: она ищет себе рав­ных, самых доб­лест­ных, а дру­гих обхо­дит с пре­зре­ни­ем. Она напа­да­ет на самых упор­ных и несги­бае­мых, ей нужен про­тив­ник, с кото­рым она мог­ла бы поме­рить­ся всей сво­ей силой: она испы­ты­ва­ет Муция огнем, Фаб­ри­ция бед­но­стью, Рути­лия ссыл­кой, Регу­ла пыт­кой, Сокра­та ядом, Като­на смер­тью. Лишь злая судь­ба откры­ва­ет нам вели­кие примеры.

Что же каса­ет­ся Регу­ла, то чем повреди­ла ему фор­ту­на, сде­лав его наве­ки образ­цом вер­но­сти и тер­пе­ния? Гвозди вон­за­ют­ся в его тело, и в какую сто­ро­ну ни скло­нил бы он уста­лое тело, он будет лежать на ране; гла­за его не закры­ва­ют­ся, обре­чен­ные на веч­ное бодр­ст­во­ва­ние. Чем боль­ше мука, тем боль­ше будет сла­ва. Дума­ешь, он рас­ка­и­вал­ся, что так доро­го оце­нил доб­ро­де­тель? Ниче­го подоб­но­го: вынь его из той боч­ки и поставь посреди сена­та — он повто­рит свое преж­нее реше­ние. Неуже­ли по-тво­е­му счаст­ли­вее Меце­нат, поте­ряв­ший сон от любов­ных переживаний и огор­че­ний еже­днев­ны­ми отка­за­ми каприз­ной сво­ей жены, так что он пытал­ся усы­пить себя с помо­щью мело­дич­ных зву­ков музы­ки, тихо доно­ся­щих­ся изда­ле­ка? Пусть одур­ма­ни­ва­ет­ся нераз­бав­лен­ным вином, пусть пыта­ет­ся отвлечь­ся жур­ча­ни­ем вод, пусть услаж­да­ет свою душу на тыся­чу ладов, ста­ра­ясь обма­нуть ее, — его ждет на пухо­ви­ке такая же бес­сон­ни­ца, как ино­го — на кре­сте. Толь­ко того будет уте­шать мысль, что он стра­да­ет во имя чести, и вос­по­ми­на­ние о при­чине, из-за кото­рой он тер­пит муки, будет облег­чать ему тер­пе­ние; а это­му, вяло­му и рас­слаб­лен­но­му от наслаж­де­ний, стра­даю­ще­му от избыт­ка сча­стья, лег­че будет пере­не­сти сами свои муки, чем мысль о при­чине, застав­ля­ю­щей его их пере­но­сить. Все-таки поро­ки еще не настоль­ко овла­де­ли родом чело­ве­че­ским, чтобы нам сомне­вать­ся, кем бы пред­по­чло родить­ся большин­ство людей, если пре­до­ста­вить им выби­рать себе судь­бу: Регу­ла­ми или Меце­на­та­ми; а если и най­дет­ся такой, кто осме­лит­ся заявить, что пред­по­чел бы родить­ся Меце­на­том, а не Регу­лом, то он будет неис­кре­нен: про себя он, конеч­но, пред­по­чел бы родить­ся Терен­ци­ей

Может быть, ты считаешь, что Сократу причинили зло, оттого что он проглотил питье, приготов­лен­ное для него обществом и бывшее для него все­го лишь сна­до­бьем, помо­гаю­щим достичь бес­смер­тия? Или отто­го, что до самой смер­ти он вел о ней бесе­ду? Ты ска­жешь, что ему при­чи­ни­ли зло, пото­му что в нем засты­ла кровь и жизнь посте­пен­но оста­нав­ли­ва­лась, по мере того как холод рас­про­стра­нял­ся по жилам? Насколь­ко же боль­ше он досто­ин зави­сти, чем те, кому вино пода­ет в дра­го­цен­ном куб­ке про­даж­ный рас­пут­ник, при­учен­ный тер­петь любую мер­зость, лишенный муже­ст­вен­но­сти или обое­по­лый, раз­бав­ляя его гор­ным сне­гом из золо­той чаши! Бед­ня­ги, они пла­тят за выпи­тое немед­лен­ной рвотой, заку­сы­вая соб­ст­вен­ной жел­чью, с уны­ни­ем на лице; Сократ же выпил свой яд охот­но и весе­ло.

Успех может достаться и плебею и бездарности; но укрощать ужасы и подчинять несчастья — удел великого мужа. Всегда быть счастливым и прожить жизнь без единой царапины на душе — значит не узнать ровно половину природы вещей. Ты вели­кий муж? — Но как мне убедить­ся в этом, если фор­ту­на не дает тебе воз­мож­но­сти про­явить свою доб­лесть? Ты высту­пал в Олим­пии? — Да, но кро­ме тебя не высту­пал никто. Ты полу­чил венок, но не одер­жал победы. Я не могу поздра­вить тебя как доб­лест­но­го мужа; могу лишь так, как поздра­вил бы с полу­че­ни­ем кон­суль­ской или пре­тор­ской долж­но­сти: ты добил­ся поче­стей. То же самое я могу ска­зать и доб­ро­му мужу, кото­ро­му не выпа­ло ни одно­го слу­чая про­явить силу сво­его духа: «Бед­ный ты, несчаст­ный — отто­го, что нико­гда не был несча­стен. Ты про­жил жизнь, не встре­тив против­ни­ка; и никто нико­гда не узна­ет, на что ты был спо­со­бен, даже ты сам». Ибо для само­по­зна­ния необ­хо­ди­мо испы­та­ние: никто не узна­ет, что он может, если не попро­бу­ет. Вот поче­му неко­то­рые сами идут навстре­чу замеш­кав­ше­му­ся зло­сча­стию и ищут слу­чая дать сво­ей уже начи­наю­щей туск­неть доб­ле­сти воз­мож­ность забли­стать. Повто­ряю, вели­кие мужи ино­гда раду­ют­ся несча­стию, как храб­рые вои­ны — войне. Во вре­ме­на цеза­ря Тибе­рия я сам слы­хал, как гла­ди­а­тор-мир­мил­лон по име­ни Три­умф жало­вал­ся, что ред­ко устра­и­ва­ют­ся игры: «Луч­шие годы про­па­да­ют напрас­но!»
Беги­те радо­стей, беги­те сча­стья, лишаю­ще­го нас сил, ина­че души ваши раз­мяк­нут, и если не стря­сет­ся что-нибудь, что напом­ни­ло бы им об общей чело­ве­че­ской уча­сти, то они наве­ки уснут у вас, слов­но пья­ные. Чело­век, кото­ро­го застек­лен­ные окна защи­ща­ли от малей­ше­го дуно­ве­ния, на чьих ногах посто­ян­но меня­лись мяг­кие согре­ваю­щие повяз­ки, у кого в сто­ло­вой под полом и в сте­нах все­гда работа­ло отоп­ле­ние, под­вер­га­ет­ся смер­тель­ной опас­но­сти, даже если его кос­нет­ся самый лег­кий вете­рок. Вооб­ще-то вредит все, что пере­хо­дит меру, но самое страш­ное — неумерен­ное сча­стье: оно воз­буж­да­ет бес­по­кой­ное вол­не­ние в моз­гу, в душе — пустые меч­та­ния и зали­ва­ет гра­ни­цу, отде­ля­ю­щую истин­ное от лож­но­го, густым мра­ком. Раз­ве не луч­ше, при­звав на помощь доб­ро­де­тель, пере­но­сить посто­ян­ные несча­стья, чем лоп­нуть от при­то­ка все­воможных благ? От голо­да уми­ра­ют тихо и спо­кой­но, от обжор­ства с трес­ком лопа­ют­ся.

В отношении добрых мужей боги следуют той же методе, что и учителя в отношении учеников: они требу­ют боль­ше работы от тех, кто пода­ет боль­шие надеж­ды. Неуже­ли ты дума­ешь, что лакеде­мо­няне нена­виде­ли сво­их детей, если ради испы­та­ния муже­ства они сек­ли их пуб­лич­но? Рядом сто­я­ли их соб­ст­вен­ные отцы и под­бад­ри­ва­ли их, чтобы храб­ро сно­си­ли уда­ры, и про­си­ли истер­зан­ных и полу­мерт­вых маль­чи­ков кре­пить­ся и под­став­лять сплошь изра­нен­ное тело под новые раны. Так что же удив­лять­ся, если бог жесто­ко испы­ты­ва­ет бла­го­род­ные души? Дока­за­тель­ство доб­ро­де­те­ли не может быть мяг­ким. Пусть фортуна сечет нас и терзает: будем терпеть! Это не жестокость, это состязание, и чем чаще мы будем вступать в него, тем сильнее мы станем.

Самая крепкая часть тела — та, которой чаще всего пользуются. Надо подставлять себя под удары судьбы, чтобы, сражаясь с нами, она делала нас тверже; постепенно она сама сделает нас равными себе, и привычка к опасности даст нам презрение к опасности. Так, у корабельщиков, борющихся с морем, бывает твердая загрубелая кожа; у земледельцев — натер­тые мозо­ля­ми руки; у сол­дат от мета­ния дро­ти­ков могу­чие пред­пле­чья; у бегу­нов — подвиж­ные, лег­кие чле­ны, сло­вом, креп­че все­го быва­ет то, что чаще упраж­ня­ет­ся. Тер­пе­ли­во пере­но­ся беды, душа дости­га­ет того, что начи­на­ет пре­зи­рать это тер­пе­ли­вое пере­не­се­ние, как вещь совер­шен­но ничтож­ную. Во что мог­ло бы пре­вра­тить нас подоб­ное тер­пе­ние, ты пой­мешь, если обра­тишь вни­ма­ние на пле­ме­на, так ска­зать, голые, лишен­ные само­го необ­хо­ди­мо­го и бла­го­да­ря это­му отли­чаю­щи­е­ся телес­ной кре­по­стью: им при­хо­дит­ся посто­ян­но стал­ки­вать­ся с труд­но­стя­ми, и как мно­го это им дает! Я имею в виду те пле­ме­на, на кото­рые не рас­про­стра­ня­ет­ся рим­ский мир, — гер­ман­цев и раз­ные коче­вые наро­ды, бро­дя­щие у бере­гов Ист­ра. У них там веч­ная зима, мрач­ное, низ­ко нави­саю­щее небо при­дав­ли­ва­ет их к зем­ле, ску­пая бес­плод­ная поч­ва не дает им почти ниче­го; от дождя они накры­ва­ют­ся лист­вой или соло­мой, рыщут по льду замерз­ших болот и озер, добы­вая себе про­пи­та­ние охотой. Они кажут­ся тебе несчаст­ны­ми? Не может быть несча­стья там, где обы­чай при­вел людей назад к при­ро­де. Заня­тия, пер­во­на­чаль­но вызван­ные необ­хо­ди­мо­стью, посте­пен­но пре­вра­ти­лись в удо­воль­ст­вие. Они не стро­ят домов, не име­ют соб­ст­вен­ных жилищ, отды­хая там, где застигнет их уста­лость; пища самая про­стая, и добы­вать ее при­хо­дит­ся голы­ми рука­ми; кли­мат у них чудо­вищ­ный; тела не покры­ты одеж­дой; все это кажет­ся тебе ужас­ным, но поду­май, сколь­ко наро­дов все­гда так живут!

Ты удивляешься, что на долю хороших людей выпадают потрясения: но ведь без этого они не обрели бы твердости. Дерево вырастает сильным и крепким лишь там, где его постоянно сотрясают порывы ветра; терзаемое бурей, оно становится тверже и прочнее вонзает корни в землю; а те, что выросли в солнечных долинах, легко ломаются. Так что хорошим людям полезно жить среди ужасов: только так они могут стать бесстрашными — и почаще переносить то, что является злом лишь для того, кто плохо его переносит.


Так уж заведено в мире — этом большом государстве: добрые люди трудятся, расходуют все силы и сами расходуются, причем по своей воле; судьбе не приходится тащить их, они сами идут за ней и торопятся поспеть. Если бы они знали, как, они бы перегнали ее. Пом­ню, вот еще какую муже­ст­вен­ную речь я слы­хал от наше­го доб­лест­но­го Демет­рия: «О бес­смерт­ные боги, у меня на вас толь­ко одна жало­ба: поче­му вы не откры­ли мне вашу волю рань­ше? Я пер­вым, по соб­ст­вен­но­му почи­ну при­нял­ся бы за то, к чему вы меня сей­час при­зва­ли. Вы хоти­те взять моих детей? — Я для вас завел их. Хоти­те какую-то часть мое­го тела? — Бери­те, это немно­го, ведь ско­ро мне все рав­но отда­вать все. Хоти­те дух мой? — Пожа­луй­ста, я без про­мед­ле­ния вер­ну вам то, что вы мне дали. Я охот­но отдам вам все, чего бы вы ни попро­си­ли. Но дело в том, что я пред­по­чел бы пред­ло­жить вам сам, не дожида­ясь прось­бы. Зачем вам было отни­мать то, что вы все­гда мог­ли полу­чить в дар? Впро­чем, и сей­час вы не отни­ма­е­те, ибо нель­зя отнять вещь у того, кто не ста­ра­ет­ся ее удер­жать».

Я ниче­го не делаю по при­нуж­де­нию; я ниче­го не терп­лю про­тив воли; я не раб божий, я божий после­до­ва­тель, тем более, что я знаю, что все на све­те про­ис­хо­дит по твер­до опре­де­лен­но­му веч­но­му зако­ну. Каж­до­го из нас ведет судь­ба, и с пер­вой мину­ты рож­де­ния опре­де­ле­но, сколь­ко кому оста­лось жить. Одна при­чи­на ведет за собой дру­гую, длин­ная цепь собы­тий опре­де­ля­ет вся­кое про­ис­ше­ст­вие и част­ной и обще­ст­вен­ной жиз­ни. Надо муже­ст­вен­но пере­но­сить все, что слу­ча­ет­ся, ибо то, что мы считаем случайностью, на самом деле происходит закономерно. Чему ты будешь радоваться, о чем плакать, — все это было изначально установлено; и хотя жиз­ни отдель­ных людей на пер­вый взгляд пора­жа­ют раз­но­об­ра­зи­ем, смысл их сво­дит­ся к одно­му: мы овла­де­ва­ем обре­чен­ны­ми на гибель веща­ми, и сами тоже обре­че­ны на гибель. Так что же мы воз­му­ща­ем­ся? Что жалу­ем­ся? На то мы и рож­де­ны. Пусть при­ро­да рас­по­рядит­ся при­над­ле­жа­щи­ми ей тела­ми, как захо­чет; муже­ст­вен­ные и всем доволь­ные, мы будем думать о том, что поги­ба­ет не наше досто­я­ние: наше все при нас.

Как посту­па­ет доб­рый чело­век? — Отда­ет­ся на волю рока. Боль­шое уте­ше­ние — знать, что тебя тащит вме­сте со всей все­лен­ной; мы не зна­ем, что рас­по­ря­жа­ет­ся нашей жиз­нью и смер­тью, но зна­ем, что та же необ­хо­ди­мость управ­ля­ет и бога­ми. Одно и то же необ­ра­ти­мое дви­же­ние увлека­ет за собой богов и людей. Сам тво­рец и пра­ви­тель все­лен­ной, напи­сав­ший зако­ны судь­бы, сле­ду­ет им; одна­жды издав при­каз, он сам теперь веч­но пови­ну­ет­ся. — «Отче­го же, одна­ко, бог был так неспра­вед­лив в рас­пре­де­ле­нии судеб, зачем для хоро­ших людей он пред­на­чер­тал бед­ность, раны и горь­кую смерть?» — Мастер не вла­стен изме­нить саму мате­рию, но лишь может при­дать ей ту или иную фор­му. Есть вещи, кото­рые невоз­мож­но отде­лить от дру­гих: они встре­ча­ют­ся толь­ко вме­сте, нераздель­но. Суще­ства, тупые и лени­вые от при­ро­ды, рож­даю­щи­е­ся для сна или для бодр­ст­во­ва­ния, едва отли­чи­мо­го от сна, состав­ля­ют­ся из сла­бых, кос­ных эле­мен­тов. Чтобы полу­чил­ся муж, о кото­ром сто­и­ло бы гово­рить, надо, чтобы дей­ст­во­вал более силь­ный рок. Путь его не будет гла­док: он дол­жен будет под­ни­мать­ся и падать, бороть­ся с вол­на­ми и направ­лять свой корабль меж водо­во­ротов. Ему при­дет­ся про­кла­ды­вать себе доро­гу напе­ре­кор фор­туне, по каме­ни­стым кру­чам; сде­лать их ров­нее и мяг­че — его зада­ча. Золо­то полу­ча­ет про­бу в огне, доб­лест­ный муж — в несча­стье.

Но как же все-таки бог допускает, чтобы с добрыми людьми случались несчастья?» — А он не допускает. Он ограждает их от подлинных несчастий: от преступлений и подлостей, от нечистых помышлений и корыстных замыслов, от слепого вожделения и от алч­но­сти, покушающейся на чужое добро. Он блюдет и защищает их самих: неуже­ли кто-то станет требовать от бога еще и того, чтобы он охранял поклажу добрых людей? Впрочем, они сами снимают с бога подоб­ную заботу: они пре­зи­ра­ют все внеш­нее. Демо­крит отка­зал­ся от богат­ства, сочтя его лишь бре­ме­нем для доб­рой души. Сто­ит ли удивляться, если бог порой допускает, чтобы с доб­рым мужем слу­ча­лось то, чего доб­рый муж ино­гда сам себе жела­ет? Доб­рым людям слу­ча­ет­ся терять сыно­вей. Поче­му бы и нет? Ведь они ино­гда и сами их уби­ва­ют. Доб­рых людей уби­ва­ют. Поче­му бы и нет? Ведь они ино­гда и сами нала­га­ют на себя руки. Поче­му им при­ходится пере­но­сить жесто­кие невзго­ды? Чтобы дру­гих научить тер­пе­нию; они рождены в пример и поучение.

Итак, считай, что бог словно бы говорит нам: «Есть ли вам за что на меня пожаловаться, вам, кто возлюбил правду? Других я окружил ложными благами, посмеялся над пустыми душами, заставив их поверить в обманчивое сновидение длиною в жизнь. Я украсил их золотом, серебром и слоновой костью, но внутри там нет ничего хорошего. Вы смотрите на них как на счастливцев; но взгляните не на то, что они выставляют напоказ, а на то, что прячут: они жалки, грязны, бесчестны, низки; они ухаживают за собой, как за стенами собственных домов, украшая только снаружи. Это не прочное, неподдельное счастье, а всего лишь оболочка, и притом тонкая. Пока ничто не нарушает их покоя и не мешает принимать такой вид, какой им хочется, они всякого могут ввести в заблуждение наружным блеском; но стоит случаю нарушить их равновесие или откинуть с них покров, как обнажается глубокая и истинная мерзость, прежде скрывавшаяся под заемным блеском.

Вам же я даровал блага прочные, постоянные; их можно разглядывать со всех сторон, поворачивать как угодно — они будут казаться все больше и лучше. Я позволил вам не бояться страшного, презирать вожделения. Вы не блестите снаружи: ваши достоинства обращены вовнутрь. Так космос презрел внешнее и радуется созерцанию самого себя. Все благо я поместил внутри; ваше счастье в том, чтобы не нуждаться в счастии. — “Да, но сколько выпадает на нашу долю горя, ужасов, непереносимо жестоких испытаний!” — Не в моей власти было избавить вас от этого, и потому я вооружил ваши души против всех невзгод; переносите их мужественно. В этом вы можете превзойти бога: он — по ту сторону зол, вы же можете подняться выше их. Презирайте бедность: никто не бывает при жизни так беден, как был при рождении. Презирайте боль: она уйдет от вас либо вы от нее уйдете. Презирайте смерть: это либо конец, либо переход куда-то. Презирайте фортуну: я не дал ей ни одной стрелы, которая могла бы поразить дух. Главной моей заботой было избавить вас от всего, что могло бы заставить вас поступать против воли: вам всегда открыт выход. Не хотите драться — можете бежать. Вот почему из всех вещей, которые я счел необходимыми для вас, самой легкодоступной я сделал смерть. Я поместил душу на покатом месте: от малейшего толчка она скользнет к выходу; приглядитесь и увидите, какая короткая и удобная дорога ведет на свободу. Я не заставляю вас ждать у выхода так же долго, как у входа. Если бы человек умирал так же долго, как рождается, фортуна забрала бы слишком большую власть над вами. Всякое место, всякое время могут научить вас, как легко отказаться от жизни и кинуть назад природе полученный от нее дар. Стоя пред алтарем, глядя на торжественные обряды священнодействия, внимая молитвам о продлении жизни, учитесь смерти. Вот тучные быки валятся замертво от крошечной раны, и человеческая рука одним ударом поражает могучих животных; тоненький нож перерезает связку на затылке, разъединяя сочленение, связывающее голову с шеей, и вот вся громадная туша валится наземь.