anchiktigra (anchiktigra) wrote,
anchiktigra
anchiktigra

Category:

Сенека - О провидении, или О том, почему с хорошими людьми случаются неприятности. Конспект.



Vir bonus у Сенеки — одно из важнейших понятий этики; это человек, каким он должен быть, каким его замыслила природа или бог, человек, равный богу во всем, кроме бессмертия; часто синоним мудреца, главного героя стоической философии. Впрочем, не только стоической: еще у Эсхила, Софокла и Еврипида в центре трагического действа всегда помещался ἀνὴρ καλὸς κἀγαθός — доблестный и прекрасный муж. Vir bonus буквально переводится на русский язык как хороший, или добрый человек, однако значение этих слов по-латыни иное (его лучше передает перевод Козьмы Пруткова доблий муж). Vir — муж — это не видовое (человек) и не половое (мужчина, супруг) понятие; это свободный полноправный гражданин, носящий оружие; воин, хозяин и отец семейства. Bonus — хороший, добрый — не подразумевает любви к ближнему, милосердия и снисходительности, как в русской христианизованной культуре; здесь не доброта́, а добро́та — не направленное вовне милосердие, а внутреннее совершенство присущих от природы свойств. Так, прямая линия будет тем добрее, чем она прямее, а муж будет добрым настолько, насколько он мужествен, т. е. силен, искусен в военном деле, храбр, тверд, серьезен, справедлив и разумен. От слова vir производное virtus — добродетель, доблесть — важнейшее понятие для Сенеки и стоической философии вообще. В отличие от русского добродетель латинское virtus предполагает прежде всего не совершение добрых дел вовне (помощь бедным и больным, спасение попавших в беду), а внутреннее совершенство в качестве мужа, т. е. высшую степень вышеперечисленных составляющих мужественности.

О ПРОВИДЕНИИ,
или О том, почему с хорошими людьми случаются неприятности,
несмотря на то, что существует провидение.

Я при­ми­рю тебя с бога­ми, ибо для луч­ших из людей они — луч­шие из богов. В самом деле, природа не допускает, чтобы доброе вредило доброму. Добрых людей и богов связывает дружба, родившаяся из общей для них добродетели.

Что я гово­рю — друж­ба? Нет, это род­ство и сход­ство, ибо доб­рый чело­век отли­ча­ет­ся от бога лишь по вре­ме­ни; он — его уче­ник, его подражатель, его под­лин­ное потом­ство, кото­рое вели­кий роди­тель, суро­вый настав­ник доб­ро­де­те­ли, вос­питы­ва­ет твер­до и жесто­ко, как и зем­ные стро­гие отцы. Поэтому когда видишь, как доб­рый муж, угод­ный богам, стра­да­ет, трудит­ся, поте­ет, караб­ка­ет­ся на кру­тиз­ну, а дур­ной весе­лит­ся и купа­ет­ся в наслаж­де­ни­ях, поду­май о том, что соб­ст­вен­ных детей мы жела­ем видеть скром­ны­ми, а раз­вяз­ны­ми — детей рабов; что сво­их мы приуча­ем к суро­вой дис­ци­плине, а в рабах поощ­ря­ем наг­лость. Поду­май, и ты пой­мешь, что с богом — то же самое. Доб­ро­му мужу он не дает весе­лить­ся, испы­ты­ва­ет его, зака­ля­ет, гото­вит его для себя.

«Отче­го же с хоро­ши­ми людь­ми часто про­ис­хо­дят несча­стья?» —  С хорошим человеком не может случиться ничего дурного: противоположности не смешиваются. Как бесчисленные реки, изливающиеся с неба потоки дождей, великое множество минеральных источников не меняют вкуса морской воды, не делая ее хотя бы чуть-чуть менее соленой, так и дух мужественного человека не сгибается под натиском невзгод. Он не двигается с места и окрашивает все происходящее в свои собственные цвета, ибо он сильнее всего внешнего.

Я не собираюсь утверждать, что он не ощущает тягот. Нет, но он побеждает их; спокойный и умиротворенный во всем прочем, он неизменно поднимается навстречу всякой напасти. Невзгоды он считает упражнениями. Да кто же отка­жет­ся — если, конеч­но, он муж­чи­на и не лишен стрем­ле­нья к чести, — постра­дать за пра­вое дело и под­верг­нуть­ся опас­но­сти при испол­не­нии сво­его дол­га? Посмот­ри­те: атле­ты, кото­рым приходит­ся забо­тить­ся о сво­ей телес­ной силе, всту­па­ют в поеди­нок с самы­ми силь­ны­ми про­тив­ни­ка­ми и тре­бу­ют от тех, кто гото­вит их к состя­за­ни­ям, драть­ся с ними в пол­ную силу; они тер­пе­ли­во сно­сят уда­ры и раны, а если не уда­ет­ся най­ти достой­но­го про­тив­ни­ка, вызы­ва­ют на бой сра­зу несколь­ких. Без про­тив­ни­ка чахнет и доб­ро­де­тель. Она долж­на про­явить всю свою выдерж­ку, чтобы ста­ло ясно, чего она сто­ит и на что способ­на. Доб­рый муж дол­жен дей­ст­во­вать, как атлет: не боять­ся суро­вых испы­та­ний и не жало­вать­ся на судь­бу; при­ни­мать за бла­го все, что случает­ся, и обра­щать это во бла­го. Важ­но, не что, а как ты пере­но­сишь.

Раз­ве ты не видел, насколь­ко по-раз­но­му про­яв­ля­ют любовь отцы и мате­ри? Пер­вые при­ка­зы­ва­ют детям вста­вать чуть свет и при­сту­пать к заняти­ям; даже в празд­ни­ки не поз­во­ля­ют им без­дель­ни­чать, застав­ляя лить пот, а порой и сле­зы. Напро­тив, мате­ри норо­вят при­жать к себе, усадить на коле­ни, не пус­кать на солн­це­пек, желая, чтобы дети нико­гда не узна­ли огор­че­ний, слез и мучи­тель­но­го труда. Бог по отно­ше­нию к добрым мужам име­ет душу отцов­скую; он любит их муже­ст­вен­ной любо­вью, слов­но гово­ря: «Пусть работа, скор­би и утра­ты пому­чат их как следует, чтобы они нако­пи­ли насто­я­щую силу». Ожи­рев­шее от празд­но­сти тело сла­бе­ет и уже не выдер­жи­ва­ет не толь­ко трудов, но и про­сто движе­ния и даже соб­ст­вен­но­го веса. Кто знал лишь без­об­лач­ное сча­стье, не сне­сет ни одно­го уда­ра. Но кто посто­ян­но борол­ся с невзго­да­ми, чья кожа заду­бе­ла от уда­ров неспра­вед­ли­вой судь­бы, тот не отсту­пит перед бедой, а если упа­дет, будет драть­ся даль­ше, хотя бы на коле­нях. Неужели тебя удив­ля­ет, что бог, воз­лю­бив­ший доб­рых мужей пре­вы­ше всех и желаю­щий, чтобы они ста­ли как мож­но луч­ше, назна­ча­ет им такую судь­бу, кото­рая мог­ла бы стать для них упраж­не­ни­ем в доб­ле­сти? Что до меня, то я бы не уди­вил­ся, даже узнав, что богов ино­гда тянет полюбовать­ся, как вели­кий муж станет сра­жать­ся с какой-нибудь ужас­ной напа­стью. Мы ведь полу­ча­ем порой удо­воль­ст­вие, глядя, как стой­кий духом юно­ша встре­ча­ет рога­ти­ной бро­сив­ше­го­ся на него дико­го зве­ря или бес­страш­но ждет льви­но­го прыж­ка; такое зре­ли­ще тем при­ят­нее, чем бла­го­род­нее его герой. Впро­чем, это — ребя­че­ские заба­вы чело­ве­че­ско­го лег­ко­мыс­лия, совсем не то, на что мог­ли бы обра­тить бла­го­склон­ный взор боги. Есть одно зре­ли­ще, заслу­жи­ваю­щее вни­ма­ния бога, кото­ро­го вол­ну­ет участь его созда­ния; есть один борец, достой­ный бога: это доблест­ный муж в поедин­ке со злой судь­бою, осо­бен­но если сам он и бро­сил ей вызов.

А теперь я пове­ду свое рас­суж­де­ние даль­ше и дока­жу тебе, что не все то зло, что злом кажет­ся. Нач­ну с того, что вещи, кото­рые ты зовешь труд­но­стя­ми, пре­врат­но­стя­ми и ужас­ны­ми бед­ст­ви­я­ми, не явля­ют­ся тако­вы­ми, во-пер­вых, для тех, на чью долю они выпа­ли, во-вто­рых, для челове­че­ства в целом, о кото­ром боги заботят­ся боль­ше, чем об отдель­ных людях; что, кро­ме того, те, кому выпа­дет подоб­ная злая участь, прини­ма­ют ее доб­ро­воль­но, а если не жела­ют при­ни­мать, то заслу­жи­ва­ют такой уча­сти. Затем я пока­жу тебе, что это при­клю­ча­ет­ся с доб­ры­ми людь­ми по воле рока и по тому же само­му зако­ну, по кото­ро­му они доб­рые люди. Нако­нец, я поста­ра­юсь убедить тебя нико­гда не жалеть доб­ро­го мужа, ибо он может ино­гда казать­ся достой­ным жало­сти, но не может им быть.

Труд­нее все­го мне будет испол­нить пер­вое мое обе­ща­ние: дока­зать, что вещи, вызы­ваю­щие у нас страх и тре­пет, идут на поль­зу тем самым людям, кото­рым доста­ют­ся. Ты спро­сишь: «Неуже­ли им на поль­зу ссыл­ка, нище­та, утра­та детей и жены, позор или болезнь?» Если тебе не верит­ся, что это может пой­ти кому-нибудь на поль­зу, то ты не пове­ришь так­же и в лече­ние огнем и желе­зом, или голо­дом и жаж­дой. Но если ты, пораз­мыс­лив, согла­сишь­ся, что неко­то­рым ради исце­ле­ния отпи­ли­ва­ют и выни­ма­ют кости, дру­гим вытя­ги­ва­ют нару­жу жилы, а иным ампу­ти­ру­ют конеч­но­сти, кото­рые нель­зя сохра­нить без угро­зы гибе­ли все­го тела, то ты, может быть, поз­во­лишь убедить себя и в том, что неко­то­рые неприятно­сти при­но­сят поль­зу тем, на чью долю доста­ют­ся. Ведь точ­но так же, кля­нусь Гер­ку­ле­сом, мно­гие вещи, кото­рые все хва­лят и к кото­рым стре­мят­ся, при­но­сят вред тем, кто ими наслаж­да­ет­ся, вро­де обжор­ства, пьян­ства и про­чих подоб­ных и губи­тель­ных удо­воль­ст­вий.

Среди многих великолепных изречений нашего Деметрия есть одно, которое я услыхал совсем недавно; оно еще не отзвучало и до сих пор дрожит в моих ушах: «На мой взгляд, — сказал он, — нет существа более несчастного, чем тот, кому не встретилось в жизни ни одного препятствия». Это значит, что ему не удалось испытать себя. Пусть сбывалось все, что он пожелает, пусть даже прежде, чем он пожелает, — все равно, боги вынесли ему плохой приговор. Его сочли недостойным поединка с фортуной и, возможно, победы над ней; а от трусов фортуна всегда бежит прочь, словно говоря: К чему мне такой противник? Он сразу бросит оружие. Мне не придется пускать в ход свою силу: он либо сбежит от простой угрозы, либо свалится замертво при виде моего лица. Придется поискать другого, с кем я могла бы скрестить оружие. Стыдно вызывать на бой человека, заранее готового сдаться». Если гла­ди­а­то­ру дают нерав­но­го про­тив­ни­ка, он рас­це­ни­ва­ет это как бес­че­стие, ибо зна­ет, что победа без рис­ка — победа без сла­вы. Так же и фор­ту­на: она ищет себе рав­ных, самых доб­лест­ных, а дру­гих обхо­дит с пре­зре­ни­ем. Она напа­да­ет на самых упор­ных и несги­бае­мых, ей нужен про­тив­ник, с кото­рым она мог­ла бы поме­рить­ся всей сво­ей силой: она испы­ты­ва­ет Муция огнем, Фаб­ри­ция бед­но­стью, Рути­лия ссыл­кой, Регу­ла пыт­кой, Сокра­та ядом, Като­на смер­тью. Лишь злая судь­ба откры­ва­ет нам вели­кие примеры.

Что же каса­ет­ся Регу­ла, то чем повреди­ла ему фор­ту­на, сде­лав его наве­ки образ­цом вер­но­сти и тер­пе­ния? Гвозди вон­за­ют­ся в его тело, и в какую сто­ро­ну ни скло­нил бы он уста­лое тело, он будет лежать на ране; гла­за его не закры­ва­ют­ся, обре­чен­ные на веч­ное бодр­ст­во­ва­ние. Чем боль­ше мука, тем боль­ше будет сла­ва. Дума­ешь, он рас­ка­и­вал­ся, что так доро­го оце­нил доб­ро­де­тель? Ниче­го подоб­но­го: вынь его из той боч­ки и поставь посреди сена­та — он повто­рит свое преж­нее реше­ние. Неуже­ли по-тво­е­му счаст­ли­вее Меце­нат, поте­ряв­ший сон от любов­ных переживаний и огор­че­ний еже­днев­ны­ми отка­за­ми каприз­ной сво­ей жены, так что он пытал­ся усы­пить себя с помо­щью мело­дич­ных зву­ков музы­ки, тихо доно­ся­щих­ся изда­ле­ка? Пусть одур­ма­ни­ва­ет­ся нераз­бав­лен­ным вином, пусть пыта­ет­ся отвлечь­ся жур­ча­ни­ем вод, пусть услаж­да­ет свою душу на тыся­чу ладов, ста­ра­ясь обма­нуть ее, — его ждет на пухо­ви­ке такая же бес­сон­ни­ца, как ино­го — на кре­сте. Толь­ко того будет уте­шать мысль, что он стра­да­ет во имя чести, и вос­по­ми­на­ние о при­чине, из-за кото­рой он тер­пит муки, будет облег­чать ему тер­пе­ние; а это­му, вяло­му и рас­слаб­лен­но­му от наслаж­де­ний, стра­даю­ще­му от избыт­ка сча­стья, лег­че будет пере­не­сти сами свои муки, чем мысль о при­чине, застав­ля­ю­щей его их пере­но­сить. Все-таки поро­ки еще не настоль­ко овла­де­ли родом чело­ве­че­ским, чтобы нам сомне­вать­ся, кем бы пред­по­чло родить­ся большин­ство людей, если пре­до­ста­вить им выби­рать себе судь­бу: Регу­ла­ми или Меце­на­та­ми; а если и най­дет­ся такой, кто осме­лит­ся заявить, что пред­по­чел бы родить­ся Меце­на­том, а не Регу­лом, то он будет неис­кре­нен: про себя он, конеч­но, пред­по­чел бы родить­ся Терен­ци­ей

Может быть, ты считаешь, что Сократу причинили зло, оттого что он проглотил питье, приготов­лен­ное для него обществом и бывшее для него все­го лишь сна­до­бьем, помо­гаю­щим достичь бес­смер­тия? Или отто­го, что до самой смер­ти он вел о ней бесе­ду? Ты ска­жешь, что ему при­чи­ни­ли зло, пото­му что в нем засты­ла кровь и жизнь посте­пен­но оста­нав­ли­ва­лась, по мере того как холод рас­про­стра­нял­ся по жилам? Насколь­ко же боль­ше он досто­ин зави­сти, чем те, кому вино пода­ет в дра­го­цен­ном куб­ке про­даж­ный рас­пут­ник, при­учен­ный тер­петь любую мер­зость, лишенный муже­ст­вен­но­сти или обое­по­лый, раз­бав­ляя его гор­ным сне­гом из золо­той чаши! Бед­ня­ги, они пла­тят за выпи­тое немед­лен­ной рвотой, заку­сы­вая соб­ст­вен­ной жел­чью, с уны­ни­ем на лице; Сократ же выпил свой яд охот­но и весе­ло.

Успех может достаться и плебею и бездарности; но укрощать ужасы и подчинять несчастья — удел великого мужа. Всегда быть счастливым и прожить жизнь без единой царапины на душе — значит не узнать ровно половину природы вещей. Ты вели­кий муж? — Но как мне убедить­ся в этом, если фор­ту­на не дает тебе воз­мож­но­сти про­явить свою доб­лесть? Ты высту­пал в Олим­пии? — Да, но кро­ме тебя не высту­пал никто. Ты полу­чил венок, но не одер­жал победы. Я не могу поздра­вить тебя как доб­лест­но­го мужа; могу лишь так, как поздра­вил бы с полу­че­ни­ем кон­суль­ской или пре­тор­ской долж­но­сти: ты добил­ся поче­стей. То же самое я могу ска­зать и доб­ро­му мужу, кото­ро­му не выпа­ло ни одно­го слу­чая про­явить силу сво­его духа: «Бед­ный ты, несчаст­ный — отто­го, что нико­гда не был несча­стен. Ты про­жил жизнь, не встре­тив против­ни­ка; и никто нико­гда не узна­ет, на что ты был спо­со­бен, даже ты сам». Ибо для само­по­зна­ния необ­хо­ди­мо испы­та­ние: никто не узна­ет, что он может, если не попро­бу­ет. Вот поче­му неко­то­рые сами идут навстре­чу замеш­кав­ше­му­ся зло­сча­стию и ищут слу­чая дать сво­ей уже начи­наю­щей туск­неть доб­ле­сти воз­мож­ность забли­стать. Повто­ряю, вели­кие мужи ино­гда раду­ют­ся несча­стию, как храб­рые вои­ны — войне. Во вре­ме­на цеза­ря Тибе­рия я сам слы­хал, как гла­ди­а­тор-мир­мил­лон по име­ни Три­умф жало­вал­ся, что ред­ко устра­и­ва­ют­ся игры: «Луч­шие годы про­па­да­ют напрас­но!»

Доб­ро­де­тель алчет опас­но­сти и дума­ет лишь о цели, а не о труд­но­стях, кото­рые при­дет­ся пере­не­сти, тем более, что и они соста­вят часть ее славы. Вои­ны гор­дят­ся рана­ми и не без хва­стов­ства пока­зы­ва­ют лью­щу­ю­ся кровь, раду­ясь сво­ей уда­че: ране­но­му почет куда боль­ше, чем тому, кто вышел из бит­вы невреди­мым, пусть даже совер­шив не мень­шие подви­ги. Повто­ряю, бог сам забо­тит­ся дать повод для свер­ше­ния муже­ст­вен­ных и сме­лых дея­ний тем, кого хочет видеть достиг­ши­ми выс­шей чести; а для это­го им необ­хо­ди­мо столк­нуть­ся с труд­но­стя­ми. Корм­чий познается во вре­мя бури, воин — во вре­мя бит­вы. Откуда я знаю, хва­тит ли у тебя духу выне­сти бед­ность, если ты уто­па­ешь в богат­стве? Откуда я знаю, хва­тит ли у тебя твер­до­сти перед лицом поно­ше­ния, позо­ра и все­на­род­ной нена­ви­сти, если ты соста­рил­ся под апло­дис­мен­ты, если все­об­щее рас­по­ло­же­ние и бла­го­склон­ность неиз­мен­но сле­ду­ют за тобой по пятам? Откуда я знаю, смо­жешь ли ты со спо­кой­ной душой пере­не­сти утра­ту семьи, если пока­мест ты окру­жен все­ми, кого про­из­вел на свет? Я слы­шал, как ты уте­шал дру­гих; но мне нуж­но посмот­реть, как ты сам себя уте­шишь, как запре­тишь себе скор­беть.

Про­шу вас, не пугай­тесь того, что бес­смерт­ные боги исполь­зу­ют вме­сто стре­ка­ла для воз­буж­де­ния наше­го духа: бед­ст­вие — самый удоб­ный слу­чай для про­яв­ле­ния доб­ле­сти. По-насто­я­ще­му несчаст­ны­ми мож­но назвать тех, кого избы­ток сча­стья пре­вра­тил в рас­слаб­лен­ных, кто поко­ит­ся в празд­но­сти, слов­но корабль, попав­ший в поло­су пол­но­го без­вет­рия. Что бы с ними ни слу­чи­лось, все застанет их врас­плох. В жесто­ких обсто­я­тель­ствах хуже все­го при­хо­дит­ся неопыт­ным; для неж­ной шеи ярмо — непо­силь­ная тяжесть. Ново­бра­нец блед­не­ет от одной мыс­ли о ране, вете­ран же не боит­ся вида сво­ей кро­ви, ибо зна­ет, что не раз уже, про­лив кровь, одер­жи­вал победу. Так и знай: кого бог при­зна­ет, кого любит, кем дово­лен, того он зака­ля­ет, без кон­ца испы­ты­ва­ет, застав­ля­ет без отды­ха трудить­ся.

Тех же, к кому он, на пер­вый взгляд, снис­хо­ди­те­лен и мило­стив, он остав­ля­ет мяг­ки­ми и без­за­щит­ны­ми перед лицом гряду­щих зол. Ибо если вы дума­е­те, что кто-то может вовсе избе­жать их, вы оши­ба­е­тесь. Веч­ный бало­вень судь­бы тоже дождет­ся сво­ей доли бед; и вооб­ще вся­кий, кто кажет­ся избе­жав­шим зла, про­сто еще его не дождал­ся.

Поче­му, как ни появит­ся очень хоро­ший чело­век, бог непре­мен­но норо­вит уяз­вить его: либо дур­ным здо­ро­вьем, либо горем каким-нибудь или други­ми непри­ят­но­стя­ми? А пото­му же, поче­му на войне самые опас­ные зада­ния пору­ча­ют­ся самым храб­рым и силь­ным: если нуж­но напасть на вра­га ночью из заса­ды, раз­ведать путь или снять защит­ни­ков укреп­ле­ния, вое­на­чаль­ник посы­ла­ет избран­ных. И никто из них при этом не гово­рит: «Вот какую гадость устро­ил мне началь­ник», — но гово­рят, доволь­ные: «Он пра­виль­но решил». Точ­но так же мог­ли бы ска­зать и те, кому бог повеле­ва­ет тер­петь то, что исторг­ло бы сле­зы и вопли у лени­вых тру­сов: «Вид­но, бог счел нас достой­ны­ми и на нас решил испы­тать выносливость чело­ве­че­ской при­ро­ды».

Беги­те радо­стей, беги­те сча­стья, лишаю­ще­го нас сил, ина­че души ваши раз­мяк­нут, и если не стря­сет­ся что-нибудь, что напом­ни­ло бы им об общей чело­ве­че­ской уча­сти, то они наве­ки уснут у вас, слов­но пья­ные. Чело­век, кото­ро­го застек­лен­ные окна защи­ща­ли от малей­ше­го дуно­ве­ния, на чьих ногах посто­ян­но меня­лись мяг­кие согре­ваю­щие повяз­ки, у кого в сто­ло­вой под полом и в сте­нах все­гда работа­ло отоп­ле­ние, под­вер­га­ет­ся смер­тель­ной опас­но­сти, даже если его кос­нет­ся самый лег­кий вете­рок. Вооб­ще-то вредит все, что пере­хо­дит меру, но самое страш­ное — неумерен­ное сча­стье: оно воз­буж­да­ет бес­по­кой­ное вол­не­ние в моз­гу, в душе — пустые меч­та­ния и зали­ва­ет гра­ни­цу, отде­ля­ю­щую истин­ное от лож­но­го, густым мра­ком. Раз­ве не луч­ше, при­звав на помощь доб­ро­де­тель, пере­но­сить посто­ян­ные несча­стья, чем лоп­нуть от при­то­ка все­воможных благ? От голо­да уми­ра­ют тихо и спо­кой­но, от обжор­ства с трес­ком лопа­ют­ся.

В отношении добрых мужей боги следуют той же методе, что и учителя в отношении учеников: они требу­ют боль­ше работы от тех, кто пода­ет боль­шие надеж­ды. Неуже­ли ты дума­ешь, что лакеде­мо­няне нена­виде­ли сво­их детей, если ради испы­та­ния муже­ства они сек­ли их пуб­лич­но? Рядом сто­я­ли их соб­ст­вен­ные отцы и под­бад­ри­ва­ли их, чтобы храб­ро сно­си­ли уда­ры, и про­си­ли истер­зан­ных и полу­мерт­вых маль­чи­ков кре­пить­ся и под­став­лять сплошь изра­нен­ное тело под новые раны. Так что же удив­лять­ся, если бог жесто­ко испы­ты­ва­ет бла­го­род­ные души? Дока­за­тель­ство доб­ро­де­те­ли не может быть мяг­ким. Пусть фортуна сечет нас и терзает: будем терпеть! Это не жестокость, это состязание, и чем чаще мы будем вступать в него, тем сильнее мы станем.

Самая крепкая часть тела — та, которой чаще всего пользуются. Надо подставлять себя под удары судьбы, чтобы, сражаясь с нами, она делала нас тверже; постепенно она сама сделает нас равными себе, и привычка к опасности даст нам презрение к опасности. Так, у корабельщиков, борющихся с морем, бывает твердая загрубелая кожа; у земледельцев — натер­тые мозо­ля­ми руки; у сол­дат от мета­ния дро­ти­ков могу­чие пред­пле­чья; у бегу­нов — подвиж­ные, лег­кие чле­ны, сло­вом, креп­че все­го быва­ет то, что чаще упраж­ня­ет­ся. Тер­пе­ли­во пере­но­ся беды, душа дости­га­ет того, что начи­на­ет пре­зи­рать это тер­пе­ли­вое пере­не­се­ние, как вещь совер­шен­но ничтож­ную. Во что мог­ло бы пре­вра­тить нас подоб­ное тер­пе­ние, ты пой­мешь, если обра­тишь вни­ма­ние на пле­ме­на, так ска­зать, голые, лишен­ные само­го необ­хо­ди­мо­го и бла­го­да­ря это­му отли­чаю­щи­е­ся телес­ной кре­по­стью: им при­хо­дит­ся посто­ян­но стал­ки­вать­ся с труд­но­стя­ми, и как мно­го это им дает! Я имею в виду те пле­ме­на, на кото­рые не рас­про­стра­ня­ет­ся рим­ский мир, — гер­ман­цев и раз­ные коче­вые наро­ды, бро­дя­щие у бере­гов Ист­ра. У них там веч­ная зима, мрач­ное, низ­ко нави­саю­щее небо при­дав­ли­ва­ет их к зем­ле, ску­пая бес­плод­ная поч­ва не дает им почти ниче­го; от дождя они накры­ва­ют­ся лист­вой или соло­мой, рыщут по льду замерз­ших болот и озер, добы­вая себе про­пи­та­ние охотой. Они кажут­ся тебе несчаст­ны­ми? Не может быть несча­стья там, где обы­чай при­вел людей назад к при­ро­де. Заня­тия, пер­во­на­чаль­но вызван­ные необ­хо­ди­мо­стью, посте­пен­но пре­вра­ти­лись в удо­воль­ст­вие. Они не стро­ят домов, не име­ют соб­ст­вен­ных жилищ, отды­хая там, где застигнет их уста­лость; пища самая про­стая, и добы­вать ее при­хо­дит­ся голы­ми рука­ми; кли­мат у них чудо­вищ­ный; тела не покры­ты одеж­дой; все это кажет­ся тебе ужас­ным, но поду­май, сколь­ко наро­дов все­гда так живут!

Ты удивляешься, что на долю хороших людей выпадают потрясения: но ведь без этого они не обрели бы твердости. Дерево вырастает сильным и крепким лишь там, где его постоянно сотрясают порывы ветра; терзаемое бурей, оно становится тверже и прочнее вонзает корни в землю; а те, что выросли в солнечных долинах, легко ломаются. Так что хорошим людям полезно жить среди ужасов: только так они могут стать бесстрашными — и почаще переносить то, что является злом лишь для того, кто плохо его переносит.

Прибавь к этому еще вот что: лучшие люди трудятся и, так сказать, несут воинскую службу ради общего блага.

Бог, как и мудрый человек, желает показать всем: то, к чему стремится чернь, не есть благо, а то, чего она боится, не есть зло. Настоящее благо — это то, что достается на долю только хороших людей, а настоящее зло бывает уделом только мерзавцев. Слепота может по праву считаться проклятием, если будут слепнуть лишь те, кто заслуживает ослепления; и вот, дабы люди не сочли ее настоящим злом, пусть не увидят больше света такие, как Аппий и Марцелл. Богат­ство не есть бла­го, и, дабы сде­лать это оче­вид­ным, пусть бога­те­ет свод­ник Элий, пусть люди видят день­ги не толь­ко в хра­мах, но и в пуб­лич­ном доме. Каким еще спо­со­бом уда­лось бы богу выста­вить на посрам­ле­ние вожде­лен­ные для нас вещи, как не отняв их у луч­ших из людей и не отдав самым низ­ким под­ле­цам?

«Одна­ко все-таки неспра­вед­ли­во, чтобы доб­рый чело­век болел, чтобы его зако­вы­ва­ли в цепи или вздер­ги­ва­ли на дыбе в то самое вре­мя, как дур­ные люди ходят себе здо­ро­вые, сво­бод­ные и ухо­жен­ные». Ты так дума­ешь? В таком слу­чае неспра­вед­ли­во и то, чтобы доб­лест­ные мужи бра­лись за ору­жие, ноче­ва­ли в лаге­ре и с наско­ро пере­вя­зан­ны­ми рана­ми сто­я­ли бы на часах у вала, в то вре­мя как вся­кие педе­ра­сты и раз­врат­ни­ки гуля­ют в пол­ной без­опас­но­сти по горо­ду. В таком слу­чае будет неспра­вед­ли­во и то, чтобы бла­го­род­ней­шие из дев под­ни­ма­лись сре­ди ночи для свер­ше­ния свя­щен­но­дей­ст­вий18, в то вре­мя как гуля­щие дев­ки наслаж­да­ют­ся глу­бо­ким сном. — Работа зовет луч­ших. Сенат часто заседа­ет целый день напро­лет, а в это вре­мя люди, не сто­я­щие ни гро­ша, отды­ха­ют за горо­дом на лужай­ке, или сидят где-нибудь в кабач­ке, или раз­вле­ка­ют­ся в весе­лой ком­па­нии.

Так уж заведено в мире — этом большом государстве: добрые люди трудятся, расходуют все силы и сами расходуются, причем по своей воле; судьбе не приходится тащить их, они сами идут за ней и торопятся поспеть. Если бы они знали, как, они бы перегнали ее. Пом­ню, вот еще какую муже­ст­вен­ную речь я слы­хал от наше­го доб­лест­но­го Демет­рия: «О бес­смерт­ные боги, у меня на вас толь­ко одна жало­ба: поче­му вы не откры­ли мне вашу волю рань­ше? Я пер­вым, по соб­ст­вен­но­му почи­ну при­нял­ся бы за то, к чему вы меня сей­час при­зва­ли. Вы хоти­те взять моих детей? — Я для вас завел их. Хоти­те какую-то часть мое­го тела? — Бери­те, это немно­го, ведь ско­ро мне все рав­но отда­вать все. Хоти­те дух мой? — Пожа­луй­ста, я без про­мед­ле­ния вер­ну вам то, что вы мне дали. Я охот­но отдам вам все, чего бы вы ни попро­си­ли. Но дело в том, что я пред­по­чел бы пред­ло­жить вам сам, не дожида­ясь прось­бы. Зачем вам было отни­мать то, что вы все­гда мог­ли полу­чить в дар? Впро­чем, и сей­час вы не отни­ма­е­те, ибо нель­зя отнять вещь у того, кто не ста­ра­ет­ся ее удер­жать».

Я ниче­го не делаю по при­нуж­де­нию; я ниче­го не терп­лю про­тив воли; я не раб божий, я божий после­до­ва­тель, тем более, что я знаю, что все на све­те про­ис­хо­дит по твер­до опре­де­лен­но­му веч­но­му зако­ну. Каж­до­го из нас ведет судь­ба, и с пер­вой мину­ты рож­де­ния опре­де­ле­но, сколь­ко кому оста­лось жить. Одна при­чи­на ведет за собой дру­гую, длин­ная цепь собы­тий опре­де­ля­ет вся­кое про­ис­ше­ст­вие и част­ной и обще­ст­вен­ной жиз­ни. Надо муже­ст­вен­но пере­но­сить все, что слу­ча­ет­ся, ибо то, что мы считаем случайностью, на самом деле происходит закономерно. Чему ты будешь радоваться, о чем плакать, — все это было изначально установлено; и хотя жиз­ни отдель­ных людей на пер­вый взгляд пора­жа­ют раз­но­об­ра­зи­ем, смысл их сво­дит­ся к одно­му: мы овла­де­ва­ем обре­чен­ны­ми на гибель веща­ми, и сами тоже обре­че­ны на гибель. Так что же мы воз­му­ща­ем­ся? Что жалу­ем­ся? На то мы и рож­де­ны. Пусть при­ро­да рас­по­рядит­ся при­над­ле­жа­щи­ми ей тела­ми, как захо­чет; муже­ст­вен­ные и всем доволь­ные, мы будем думать о том, что поги­ба­ет не наше досто­я­ние: наше все при нас.

Как посту­па­ет доб­рый чело­век? — Отда­ет­ся на волю рока. Боль­шое уте­ше­ние — знать, что тебя тащит вме­сте со всей все­лен­ной; мы не зна­ем, что рас­по­ря­жа­ет­ся нашей жиз­нью и смер­тью, но зна­ем, что та же необ­хо­ди­мость управ­ля­ет и бога­ми. Одно и то же необ­ра­ти­мое дви­же­ние увлека­ет за собой богов и людей. Сам тво­рец и пра­ви­тель все­лен­ной, напи­сав­ший зако­ны судь­бы, сле­ду­ет им; одна­жды издав при­каз, он сам теперь веч­но пови­ну­ет­ся. — «Отче­го же, одна­ко, бог был так неспра­вед­лив в рас­пре­де­ле­нии судеб, зачем для хоро­ших людей он пред­на­чер­тал бед­ность, раны и горь­кую смерть?» — Мастер не вла­стен изме­нить саму мате­рию, но лишь может при­дать ей ту или иную фор­му. Есть вещи, кото­рые невоз­мож­но отде­лить от дру­гих: они встре­ча­ют­ся толь­ко вме­сте, нераздель­но. Суще­ства, тупые и лени­вые от при­ро­ды, рож­даю­щи­е­ся для сна или для бодр­ст­во­ва­ния, едва отли­чи­мо­го от сна, состав­ля­ют­ся из сла­бых, кос­ных эле­мен­тов. Чтобы полу­чил­ся муж, о кото­ром сто­и­ло бы гово­рить, надо, чтобы дей­ст­во­вал более силь­ный рок. Путь его не будет гла­док: он дол­жен будет под­ни­мать­ся и падать, бороть­ся с вол­на­ми и направ­лять свой корабль меж водо­во­ротов. Ему при­дет­ся про­кла­ды­вать себе доро­гу напе­ре­кор фор­туне, по каме­ни­стым кру­чам; сде­лать их ров­нее и мяг­че — его зада­ча. Золо­то полу­ча­ет про­бу в огне, доб­лест­ный муж — в несча­стье.

Но как же все-таки бог допускает, чтобы с добрыми людьми случались несчастья?» — А он не допускает. Он ограждает их от подлинных несчастий: от преступлений и подлостей, от нечистых помышлений и корыстных замыслов, от слепого вожделения и от алч­но­сти, покушающейся на чужое добро. Он блюдет и защищает их самих: неуже­ли кто-то станет требовать от бога еще и того, чтобы он охранял поклажу добрых людей? Впрочем, они сами снимают с бога подоб­ную заботу: они пре­зи­ра­ют все внеш­нее. Демо­крит отка­зал­ся от богат­ства, сочтя его лишь бре­ме­нем для доб­рой души. Сто­ит ли удивляться, если бог порой допускает, чтобы с доб­рым мужем слу­ча­лось то, чего доб­рый муж ино­гда сам себе жела­ет? Доб­рым людям слу­ча­ет­ся терять сыно­вей. Поче­му бы и нет? Ведь они ино­гда и сами их уби­ва­ют. Доб­рых людей уби­ва­ют. Поче­му бы и нет? Ведь они ино­гда и сами нала­га­ют на себя руки. Поче­му им при­ходится пере­но­сить жесто­кие невзго­ды? Чтобы дру­гих научить тер­пе­нию; они рождены в пример и поучение.

Итак, считай, что бог словно бы говорит нам: «Есть ли вам за что на меня пожаловаться, вам, кто возлюбил правду? Других я окружил ложными благами, посмеялся над пустыми душами, заставив их поверить в обманчивое сновидение длиною в жизнь. Я украсил их золотом, серебром и слоновой костью, но внутри там нет ничего хорошего. Вы смотрите на них как на счастливцев; но взгляните не на то, что они выставляют напоказ, а на то, что прячут: они жалки, грязны, бесчестны, низки; они ухаживают за собой, как за стенами собственных домов, украшая только снаружи. Это не прочное, неподдельное счастье, а всего лишь оболочка, и притом тонкая. Пока ничто не нарушает их покоя и не мешает принимать такой вид, какой им хочется, они всякого могут ввести в заблуждение наружным блеском; но стоит случаю нарушить их равновесие или откинуть с них покров, как обнажается глубокая и истинная мерзость, прежде скрывавшаяся под заемным блеском.

Вам же я даровал блага прочные, постоянные; их можно разглядывать со всех сторон, поворачивать как угодно — они будут казаться все больше и лучше. Я позволил вам не бояться страшного, презирать вожделения. Вы не блестите снаружи: ваши достоинства обращены вовнутрь. Так космос презрел внешнее и радуется созерцанию самого себя. Все благо я поместил внутри; ваше счастье в том, чтобы не нуждаться в счастии. — “Да, но сколько выпадает на нашу долю горя, ужасов, непереносимо жестоких испытаний!” — Не в моей власти было избавить вас от этого, и потому я вооружил ваши души против всех невзгод; переносите их мужественно. В этом вы можете превзойти бога: он — по ту сторону зол, вы же можете подняться выше их. Презирайте бедность: никто не бывает при жизни так беден, как был при рождении. Презирайте боль: она уйдет от вас либо вы от нее уйдете. Презирайте смерть: это либо конец, либо переход куда-то. Презирайте фортуну: я не дал ей ни одной стрелы, которая могла бы поразить дух. Главной моей заботой было избавить вас от всего, что могло бы заставить вас поступать против воли: вам всегда открыт выход. Не хотите драться — можете бежать. Вот почему из всех вещей, которые я счел необходимыми для вас, самой легкодоступной я сделал смерть. Я поместил душу на покатом месте: от малейшего толчка она скользнет к выходу; приглядитесь и увидите, какая короткая и удобная дорога ведет на свободу. Я не заставляю вас ждать у выхода так же долго, как у входа. Если бы человек умирал так же долго, как рождается, фортуна забрала бы слишком большую власть над вами. Всякое место, всякое время могут научить вас, как легко отказаться от жизни и кинуть назад природе полученный от нее дар. Стоя пред алтарем, глядя на торжественные обряды священнодействия, внимая молитвам о продлении жизни, учитесь смерти. Вот тучные быки валятся замертво от крошечной раны, и человеческая рука одним ударом поражает могучих животных; тоненький нож перерезает связку на затылке, разъединяя сочленение, связывающее голову с шеей, и вот вся громадная туша валится наземь.

Дух спрятан неглубоко; чтобы выпустить его, не нужно непременно железо; не надо пронзать грудь глубокими ранами в поисках обиталища души: смерть везде под рукой. Я не назначал определенного места для смертельных ударов: этой цели можно достичь любым путем. А само то, что зовется умиранием — когда душа отходит от тела — свершается с молниеносной быстротой, какую не в силах воспринять наши чувства. Стянется ли удавка на шее, заткнет ли вода дыхательные пути, разобьется ли голова от падения на твердую землю, или попавший внутрь огонь перережет круговой бег души в теле, — как бы это ни произошло, оно произойдет быстро. Что, краснеете? Вы так долго боитесь того, что происходит так быстро!



Subscribe

Featured Posts from This Journal

promo anchiktigra december 31, 2015 00:16
Buy for 1 000 tokens
Как создать новогоднее настроение? Читаем все про Новый Год: НОВОГОДНИЕ КНИГИ. ЗИМНИЕ КНИГИ. Рождественские рассказы. Книги про Новый Год и Рождество. Новый год 2021 - как встречать, в чем встречать, что нас ждет? ЛУЧШИЕ НОВОГОДНИЕ ФИЛЬМЫ. НОВОГОДНЕЕ КИНО. ФИЛЬМЫ ПРО…
Comments for this post were disabled by the author