anchiktigra (anchiktigra) wrote,
anchiktigra
anchiktigra

Categories:

Мишель Фуко. Что такое просвещение?



Начала новой науки о природе наций

I

В наши дни журналы обычно задают своим читателям вопросы лишь для того, чтобы узнать их точку зрения на нечто такое, о чем каждый уже имеет свое мнение. При этом нет никакого риска узнать что-то примечательное. В XVIII веке, напротив, предпочитали задавать публике такие вопросы, ответа на которые не было. Я не знаю, было ли это более плодотворным, но, во всяком случае, это выглядело интересно. Именно благодаря этому обычаю немецкий журнал Berlinische Monatschrift в ноябре 1784 года опубликовал ответ на вопрос: «Что такое Просвещение?». Ответ, принадлежавший Канту.
Возможно, это не самый значительный текст. Но мне кажется, что с ним в историю мысли незаметно входит вопрос, на который современная философия неспособна ответить, но ей никогда не удавалось и отделаться от него. Она повторяет этот вопрос в различных формах уже два века. Начиная с Гегеля и вплоть до Хоркхаймера или Хабермаса - через Ницше и Макса Вебера - философия всегда, прямо или косвенно, сталкивалась с этим вопросом: что это за событие - «Просвещение», определившее, по крайней мере, частично, то, что мы сегодня
представляем из себя, наши мысли и наши действия? Представим себе, что Berlinische Monatschrift существует в наши дни, и что этот журнал задает своим читателям вопрос: "Что такое современная философия?" Может быть, ответ прозвучал бы подобно эху: современная философия есть попытка найти ответ на вопрос, так неосторожно брошенный два века назад: «Что такое Просвещение?».

Остановимся на этом тексте Канта. Он заслуживает внимания по нескольким причинам.
1) Этот же журнал двумя месяцами ранее опубликовал ответ на тот же самый вопрос, принадлежавший Моисею Мендельсону. Однако Кант, составляя свой ответ, не был знаком с этим текстом. Безусловно, этим моментом нельзя датировать встречу немецкой философии с новыми веяниями в еврейской культуре. Мендельсон вместе с Лессингом уже тридцать лет находился на этом пересечении. Но до этого речь шла либо о том, чтобы предоставить еврейской культуре права гражданства в немецкой мысли - именно это стремился сделать Лессинг в «Евреях»,- либо о том, чтобы выделить проблемы, общие для еврейской мысли и немецкой философии, - это сделал Мендельсон в Разговорах о бессмертии души. В двух текстах, опубликованных в Berlinische Monatschrift немецкое Просвещение и еврейская Гаскала узнают, что они принадлежат одной и
той же истории; они стремятся определить тот общий процесс, от которого они зависят. Может быть, это - своего рода заявление о принятии общей исторической судьбы - известно, к какой драме она в конце концов привела.
2) Но есть и другая причина. Этот текст ставит проблему, новую и саму по себе, и относительно христианской традиции. Конечно, это - не первый текст, где философская мысль обращается к своему собственному настоящему. Но, схематически, мы можем сказать, что до этого момента существовали три основные формы такого размышления:
- Настоящее может быть представлено как принадлежащее к определенной исторической эпохе, отличающейся от других какими-то особыми признаками, или отделенной от них каким-то драматическим событием. Так, в диалоге Платона Политик собеседники выясняют, что они живут во время одной из таких мировых революций, когде мир поворачивает вспять, со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями.
- Мы можем также вопрошать настоящее, стремясь расшифровать в нем знаки, возвещающие какое-то будущее событие. В этом - принцип своего рода исторической герменевтики, примером которой служат работы Августина.
- Можно также анализировать настоящее и как точку перехода к заре нового мира. Именно это описывает Вико в последней главе Принципов философии истории; в "сегодняшнем дне" он видит "самую совершенную цивилизацию, распространяющуюся у народов, подчиненных, по большей части, нескольким великим монархам", или "Европу, блистающую несравненной цивилизацией", или "изобилие всех благ, составляющих счастье человеческой жизни". Однако, Кант ставит вопрос о Просвещении совершенно иначе: это не мировая эпоха, к которой мы принадлежим, не событие, знаки которого мы замечаем, не заря некого будущего свершения. Кант определяет Просвещение почти только негативным образом, как Ausgang, как "выход" или "исход". В других текстах об истории он иногда ставит вопрос о происхождении или определяет внутреннюю конечную цель [finalit(] исторического процесса. Но в тексте о Просвещении речь идет о чистой актуальности. Кант не стремится понять настоящее исходя из некой тотальности или из будущего завершения. Он ищет различия: что нового принес сегодняшний день по сравнению с вчерашним?
3) Я не стану входить здесь в детали этого текста, представляющегося мне, несмотря на свою краткость, все же не вполне ясным. Я хотел бы только выделить в нем три или четыре особенности, которые кажутся мне важными для того, чтобы понять, как именно Кант поставил философский вопрос о настоящем. Кант сразу же указывает на то, что этот "выход", характеризующий Просвещение  - это процесс, освобождающий нас от состояния "несовершеннолетия". Под "несовершеннолетием" он понимает такое состояние нашей воли, которое вынуждает нас подчиняться чьему-либо авторитету и позволяет ему вести нас в тех областях, где следует пользоваться разумом.
Кант приводит три примера: мы находимся в состоянии "несовершеннолетия", когда книга заменяет нам раcсудок, когда духовный наставник заменяет нам совесть, когда врач вместо нас определяет наш режим (заметим, что здесь нетрудно узнать направление трех кантовских критик, хотя текст и не говорит об этом прямо). Во всяком случае, Просвещение определяется изменением существовавшего до того отношения между волей, авторитетом и использованием разума.
Надо заметить, что Кант представляет этот выход довольно двусмысленно. Он характеризует его как факт, как уже текущий процесс, но вместе с тем и как задачу или обязанность. Начиная с первого параграфа, он отмечает, что человек сам ответственен за свое несовершеннолетие. Отсюда следует, что он может выйти из него, лишь если изменит себя сам. Кант выразительно формулирует девиз (Wahlspruch) Просвещения; девиз как отличительную черту, позволяющую опознать себя и, вместе с тем, как предписание, которое человек дает себе самому и предлагает другим. Что это за предписание? Aude sapere - имей мужество, имей решимость знать. (Видоизмененная цитата, см.: Гораций. Послания. 1, 2, 32 – 43. Sapere aude – «Решись быть мудрым» (лат.)) Итак, следует учитывать, что Просвещение есть одновременно процесс, в который люди включены коллективно, и акт мужества, осуществляемый лично каждым. Люди одновременно оказываются и элементами, и агентами одного процесса. Они могут быть его действующими лицами, поскольку являются его частями, но сам он протекает лишь в той мере, в какой люди добровольно принимают решение быть его действующими лицами.

Здесь в тексте Канта возникает еще одна трудность. Она связана с использованием слова Menschheit (Человечество, Человечность (нем.)). Известна важность этого слова в кантовской концепции истории. Нужно ли понимать это так, что процесс Просвещения включает в себя весь человеческий род в совокупности? В этом случае нужно полагать, что Просвещение есть историческое изменение, касающееся политического и социального существования всех людей на земле. Или же речь идет об изменении, затрагивающем то, что конституирует собственно человеческое в человеческом бытии? И вопрос, следовательно, состоит в том, что это за изменение. Ответ Канта и здесь не лишен некоторой
двусмысленности. Во всяком случае, несмотря на простую манеру изложения, он достаточно сложен.

Кант определяет два существенных условия, необходимых для выхода человека из состояния несовершеннолетия. Оба они являются одновременно духовными и институциональными, этическими и политическими. Первое из этих условий - различение того, что зависит от послушания, и того, что зависит от использования разума. Кант, кратко характеризуя состояние несовершеннолетия, цитирует расхожее выражение: повинуйтесь и не рассуждайте - такова, по его мнению, форма, в которой обыкновенно осуществляется военная дисциплина, политическая власть, религиозный авторитет. Человечество станет совершеннолетним не тогда, когда ему не придется больше повиноваться, а тогда, когда ему скажут: "повинуйтесь, и можете рассуждать, сколько угодно". Надо заметить, что здесь употреблено немецкое слово razoniren (Рассуждать (нем.)); это слово, употребляемое также в Критиках, означает не любое использование разума, а именно такое, когда разум не имеет
другой цели, кроме себя самого; razoniren - это рассуждать, чтобы рассуждать. И Кант приводит примеры, также, на первый взгляд, совершенно
тривиальные: платить налоги, но при этом иметь возможность сколько угодно рассуждать о налоговой системе, или, для священника, исправно отправлять службу в своем приходе в соответствии с принципами церкви, к которой этот приход принадлежит, но при этом как угодно рассуждать о религиозных догмах - вот что характеризует состояние совершеннолетия.

Можно было бы подумать, что все это не слишком отличается от того, что, начиная с XVI века, подразумевалось под свободой совести: права мыслить как хочешь при условии надлежащего повиновения. Однако Кант вводит здесь и другое различение - и вводит его удивительным образом. Речь идет о различении частного и публичного применения разума. Кант сразу же добавляет, что разум должен быть свободен в своем публичном применении и ограничен в частном. Это, слово в слово, противоположно тому, что обычно называют свободой совести.
Здесь требуется уточнение. Что такое, согласно Канту, частное употребление разума? В какой области оно осуществляется? По словам Канта,
человек применяет разум частным образом тогда, когда он выступает как часть механизма, то есть когда он играет определенную роль в обществе, выполняет определенные функции. Находясь на военной службе, платя налоги, будучи священником в приходе или правительственным чиновником, человек становится частным сегментом общества, он оказывается в определенной позиции, в которой он должен выполнять правила и преследовать определенные частные цели. Кант не требует от человека слепого и неразумного повиновения, но разум здесь должен применяться к определенным условиям, подчиняться определенным целям. И, следовательно, здесь не может быть свободного применения разума. Напротив, когда применение разума есть единственная цель рассуждения, когда человек рассуждает потому, что он разумное существо (а не потому, что он часть механизма), потому, что он принадлежит к разумному человечеству - тогда применение разума становится свободным и публичным. Просвещение - не только процесс, гарантирующий индивидам их личную свободу мысли. Просвещение
есть совмещение [superposition] всеобщего, свободного и публичного применения разума.

Это приводит нас к четвертому вопросу, возникающему по поводу кантовского текста. Понятно, что всеобщее (то есть не связанное ни с какой
частной целью) применение разума является делом самого человека и свобода этого применения может быть обеспечена только чисто негативно, через отсутствие всякого преследования; но как может быть обеспечено публичное применение разума? Очевидно, Просвещение не может пониматься только как всеобщий процесс, захватывающий все человечество или как обязанность, предписанная индивидуумам, - Просвещение оказывается еще и политической проблемой. Вопрос, во всяком случае, состоит в том, как может применение разума принять необходимую для него публичную форму, как это мужество знания [l' audace de savoir] может осуществляться среди бела дня, в то время, как
люди повинуются со всей возможной точностью. И Кант, наконец, в почти откровенной форме предлагает Фридриху II своего рода договор. Его можно было бы назвать договором между разумным деспотизмом и свободным разумом: свободное публичное применение автономного разума будет наилучшей гарантией повиновения, при том, однако, условии, что политический принцип, которому следует повиноваться, сам будет находиться в согласии со всеобщим разумом.

На этом отвлечемся от текста. Я вовсе не считаю, что он может служить адекватным описанием Просвещения; и мне кажется, что ни один историк не смог бы удовлетвориться им при анализе социальных, политических и культурных трансформаций, имевших место в конце XVII века. Однако, несмотря на то, что этот текст возник в связи с определенными обстоятельствами, я считаю, что следует, не преувеличивая его место среди сочинений Канта, подчеркнуть связь между ним и тремя кантовскими Критиками. Этот текст описывает Просвещение как момент, когда человечество начинает применять свой собственный разум, не подчиняясь никакому авторитету; но именно в этот момент становится необходимой критика - поскольку она призвана установить условия законного применения разума и таким образом определить, что возможно знать, что должно делать и на что можно надеяться. Незаконное применение разума порождает иллюзии, догматизм и гетерономию; и напротив, автономия разума может быть обеспечена только тогда, когда определены принципы его законного применения. Критика в эпоху Просвещения становится своего рода бортовым журналом разума, и наоборот, Просвещение есть эпоха Критики. На мой взгляд, нужно подчеркнуть отношение между этим текстом Канта и другими его текстами, касающимися истории. Те, по большей части, стремятся определить внутреннюю конечную цель [finalit(] истории, ту точку, к которой стремится история человечества. В то же время данный анализ Просвещения, определяющий его как переход человечества к состоянию совершеннолетия, располагает актуальность по отношению к этому движению в целом и к его основным направлениям. Но, в то же время, текст показывает, каким образом в актуальный момент каждый оказывается определенным образом ответственным за этот общий процесс.

Я бы хотел выдвинуть такую гипотезу: этот небольшой текст располагается на стыке критической рефлексии и рефлексии исторической. Это - рефлексия Канта по поводу актуальности его собственной работы. Разумеется, философы и раньше указывали причины, побуждающие их осуществлять свою работу в тот или иной исторический момент. Но мне кажется, что здесь в первый раз философ поставил в такую тесную внутреннюю связь свои работы о познании, историческую рефлексию и частный анализ того конкретного момента, в который - и ради которого - он писал. Размышление о "сегодня" как о различии [difference] в истории и как о поводе для частной философской задачи - вот что кажется мне новым в этом тексте. Если рассмотреть его таким образом, в нем можно увидеть исходную точку, эскиз того, что я назвал бы установкой современности [l' attitude de modernit(].

II

О современности часто говорят как о эпохе или, во всяком случае, как о совокупности черт, характерных для эпохи. Ее помещают в календаре, где ей предшествует пред-современность, более или менее наивная или архаическая, а за ней идет загадочная и волнующая пост-современность [post-modernit(]. И тогда можно спросить, является ли современность продолжением и развитием Просвещения, или же в ней следует видеть разрыв, отклонение от фундаментальных принципов XVIII века.
Относясь к тексту Канта, я задаю вопрос: можем ли мы рассматривать современность не как исторический период, а как установку? Под установкой я подразумеваю способ отношения к актуальности; добровольный выбор, делаемый отдельными людьми, и, наконец, способ мыслить и чувствовать, способ действия и поведения, который одновременно указывает на определенную принадлежность и выступает как задача. Несомненно, это несколько напоминает то, что греки называли этосом. И, следовательно, я считаю, что скорее стоило бы стремиться не к тому, чтобы отличить период современности от периодов пред-современности и пост-современности, а к пониманию того, как установка современности противостояла "контр-современным" установкам. Чтобы вкратце охарактеризовать эту установку современности, я воспользуюсь примером, который здесь почти необходим: речь идет о Бодлере, поскольку именно в его лице мы имеем дело с одним из самых утонченных сознаний современности в XIX веке.

1. Часто пытаются определять современность через осознание прерывности времени: через разрыв с традицией, чувство нового, головокружение от происходящего. Бодлер, казалось бы, говорит именно это, когда определяет современность как нечто "преходящее, ускользающее, случайное". Но для него быть современным означало не осознать и принять это непрерывное движение, а, наоборот, оказаться по отношению к нему в определенной установке; и эта произвольная и непростая установка заключается в том, чтобы схватить нечто вечное, находящееся не по ту сторону настоящего мгновения и не позади него, а в нем самом. Современность отличается от моды, то есть от простого следования течению времени; эта установка позволяет схватить то "героическое", что есть в настоящем. Современность - не просто чувствительность к скоротечному настоящему; это - воля к "героизации" настоящего.
Я ограничусь тем, что процитирую слова Бодлера о живописном изображении современников. Он смеется над художниками, находящими безобразным внешний вид человека XIX века и поэтому рисующими только античные тоги. Но если изобразить на полотне черный костюм, это еще не сделает живопись современной. Современный художник - это тот, кто способен представить этот мрачный сюртук как "необходимую одежду нашей эпохи". Это тот, кто сможет в этой сегодняшней моде заставить увидеть существенное, постоянное, навязчивое
соотношение между нашей эпохой и смертью. "Черный фрак или сюртук обладают не только своей поэтической красотой, выражающей всеобщее равенство, но и особой поэтикой, выражающей в себе общественную душу: огромная процессия могильщиков, политиков, влюбленных, буржуа. Мы все как будто празднуем чьи-то похороны". Иногда, говоря об этой установке современности, Бодлер использует характерную литоту, сформулированную в виде предписания: "Вы не имеете права презирать настоящее".

2. Разумеется, эта героизация иронична. Речь ни в коем случае не идет о том, что установка современности сакрализует проходящий момент, чтобы его сохранять или длить. Тем более, речь не о том, чтобы коллекционировать такие моменты как некие недолговечные достопримечательности. Это было бы тем, что Бодлер называет "установкой фланера". Фланеру достаточно открыть глаза, обратить внимание и поместить увиденное в коллекцию своей памяти. Бодлер противопоставляет фланеру человека современности: "Он движется, преследует, ищет. Я уверен - этот человек, этот одиночка, одаренный деятельным воображением, вечный путешественник по огромной человеческой пустыне, имеет цель более возвышенную, чем обычный фланер, цель более общую, отличную от случайного и быстротечного удовольствия. Да будет нам позволено назвать современностью то, что он ищет. И для него все дело в том, каким образом историческое может заключать в себе поэзию".
Бодлер указывает на рисовальщика Константена Гиса как на пример современности. С виду - фланер, коллекционер примечательных случаев, он "задерживается повсюду, где может вспыхнуть свет, зазвучать поэзия, закипеть жизнь, завибрировать музыка, повсюду, где страсть может расположить свой взгляд, повсюду, где естественный человек и человек условностей предстают в своей причудливой красоте, повсюду, где солнце освещает мимолетные радости порочного животного".

Но здесь не следует ошибаться. Константен Гис - не фланер; он становится в глазах Бодлера современным художником по преимуществу именно
потому, что он, в то время, когда весь мир погружается в сон, принимается за работу и преображает его. Преображение не отменяет реальность, это сложная игра между истиной реальности и опытом свободы; "естественные" вещи в ней становятся "сверх-естественными", прекрасные - "сверх-прекрасными"; единичные вещи предстают "наделенными жизнью, вдохновенной, как душа автора". Для установки современности высокая ценность настоящего неотделима от стремления представить его иным, чем оно есть, преобразовать его, причем
не разрушая, а схватывая его таким, как оно есть.
Бодлеровская современность есть опыт, в котором сталкиваются, с одной стороны, предельное внимание к реальности, а с другой - практика свободы, одновременно и уважающей эту реальность, и вторгающейся в нее.

3. В то же время, современность для Бодлера - это не просто форма отношения к настоящему, это еще и необходимый способ отношения к самому себе. Добровольно принятая установка современности связана с неизбежным аскетизмом. Быть современным означает не приниматьть себя самого таким, каким ты стал в потоке времени, а отнестись к себе как к объекту сложной и тяжелой работы. Бодлер, в соответствии со словарем своей эпохи, называет это "дендизмом". Я не стану напоминать о хорошо известных страницах, посвященных "грубой, земной и грязной" природе, или неизбежному бунту человека против себя самого, или "доктрине изысканности", подчиняющей "своих гордых и смиренных приверженцев" более деспотической дисциплине, чем самые ужасные религии; наконец, о тех страницах, где идет речь об аскетизме денди, делающего из своего тела, поведения, чувств и страстей, из самого своего существования, произведение искусства. Для Бодлера современный человек - это не тот, кто отправляется открывать самого себя, свои тайны или свою скрытую истину; это тот, кто стремится изобрести себя. Современность не "освобождает человека в его собственном бытии" - она принуждает его заниматься обработкой самого себя.

4. Я бы добавил к этому еще буквально одно слово. Бодлер не считает, что эта ироническая героизация настоящего, эта игра свободы и реальности, преображающая реальность, эта аскетическая обработка себя самого возможны в обществе как таковом, внутри политического тела. Все это может происходить лишь в особом месте - это и есть то, что Бодлер называет искусством.
Я не претендую на то, чтобы свести к этим немногочисленным характеристикам столь сложное историческое событие, как Просвещение конца
ХVIII века, или, тем более, установку современности во всех формах, которые она принимала в течение последних двух веков.
Я хотел подчеркнуть, с одной стороны, укорененность Просвещения в том типе философского вопроса, который проблематизирует одновременно отношение к настоящему, способ исторического существования и конституирование себя самого как автономного субъекта; и с другой - то, что мы связаны с Просвещением не верностью элементам какой-то доктрины, а, скорее, постоянным возвращением к некоторой установке - то есть к философскому этосу, который можно описать как постоянную критику нашего исторического бытия. Я хотел бы вкратце охарактеризовать этот этос.

А. Негативно

1. Этот этос включает в себя отказ от того, что я бы назвал "шантажем" Просвещения. Я думаю, что Просвещение как совокупность политических,
экономических, социальных, институциональных, культурных событий, от которых мы и сегодня во многом зависим, представляет из себя привилегированную область анализа. Я думаю также, что Просвещение, как попытка напрямую связать прогресс истины и историю свободы, поставило философский вопрос, который до сих пор стоит перед нами. Наконец, я думаю - и я попытался показать это в связи с текстом Канта, - что Просвещение определяет особый способ философствования. Но все это не означает, что мы должны быть "за" или "против" Просвещения. Напротив, это означает, что следует отказаться от всего, что предстает как упрощенная и авторитарная альтернатива: или принять Просвещение и остаться в традиции его рациональности (одни считают это чем-то позитивным, другие, напротив, чем-то предосудительным); или критиковать Просвещение, пытаясь в таком случае уйти от этих принципов рациональности (это, опять же, может рассматриваться как с хорошей, так и с плохой стороны). Из-под власти этого шантажа невозможно выйти путем введения "диалектических" нюансов, попыток определения хорошего и плохого в Просвещении.
Нужно попытаться выполнить анализ нас самих, как исторических существ, в какой-то степени детерминированных Просвещению. Эта задача включает в себя серию точных, насколько это возможно, исторических исследований; и эти исследования не должны быть ориентированы ретроспективно на "сущностное ядро рациональности", которое можно увидеть в Просвещении, и которое в любом случае следовало бы сохранить. Они должны быть ориентированы на "актуальные границы необходимого", то есть на то, что не является, или больше уже не является необходимым для конституирования нас самих как автономных субъектов.

2. Эта постоянная критика нас самих должна избегать легко возникающей путаницы между гуманизмом и Просвещением. Нельзя забывать, что Просвещение - это событие, или скорее совокупность событий и процессов, произошедших в определенный момент развития европейских обществ. Эта совокупность включает в себя элементы социальных преобразований, типы политических институтов, формы знания, проекты рационализации знаний и практик, технологические изменения, которые очень трудно определить одним словом, даже при том, что многие из этих феноменов и сегодня не утратили своей важности. Тот момент, который я выделил и который я считаю основополагающим для определенной формы философской рефлексии, касается лишь способа рефлексивного отношения к настоящему.
Гуманизм есть нечто совершенно другое: это тема или, скорее, совокупность тем, несколько раз с течением времени появлявшихся в
европейских обществах. Эти темы, всегда связанные с ценностными суждениями, разумеется, всегда были различными и по своему содержанию, и по ценностям, которые они несли . Кроме того, они служили критическим принципом дифференциации: существовал гуманизм, выступавший как критика христианства или религии вообще; существовал христианский гуманизм, противопоставлявшийся аскетическому и гораздо более теоцентрическому гуманизму (каким он был в ХVII веке). В ХIХ веке существовал гуманизм, настроенный недоверчиво, враждебно и критически по отношению к науке, и в то же время - другой гуманизм, который, напротив, связывал свои надежды с этой же самой наукой. Марксизм выступал как гуманизм, также как экзистенциализм и персонализм; было время, когда гуманистические ценности представлялись национал-социализмом, и когда сталинисты также заявляли, что они являются гуманистами. Из этого следует не то, что нужно отбросить все, что объявляло о себе как о гуманизме, но то, что сама по себе тематика гуманизма слишком уступчива, слишком разнородна, слишком неопределенна, чтобы служить осью рефлексии. Но во всяком случае, начиная с ХViI века то, что называлось гуманизмом, было вынуждено опираться на те или иные представления о человеке, заимствованные из религии, науки или политики. Гуманист служит украшению и оправданию тех представлений о человеке, к которым он вынужден прибегать.
Однако, я думаю, что этой теме, столь часто возвращающейся и при этом всегда подчиненной, - теме гуманизма можно противопоставить принцип критики, принцип непрерывного созидания нас самих в нашей автономии, то есть принцип, находящийся в сердцевине исторического самосознания Просвещения. С этой точки зрения, я бы видел скорее напряжение, чем тождество между Просвещением и гуманизмом. Во всяком случае, смешивать их кажется мне опасным и, к тому же, исторически неточным. Если вопрос о человеке, о человечестве, о гуманизме и был значим в XVIII веке, само Просвещение весьма редко рассматривало себя как гуманизм. Стоит также отметить, что в XIX веке историография гуманизма XVI века, столь важная, например, для Сент-Бёва и Буркхарта, всегда различалась, а иногда и прямо противопоставлялась Просвещению и XVIII веку. В XIX веке существовала тенденция к их противопоставлению - по крайней мере, такая же. как и к смешению. Во всяком случае, я думаю, что мы не должны поддаваться этому интеллектуальному и политическому шантажу - "быть за Просвещение или против него?"; нужно избегать исторической и моральной путаницы, смешивающей тему гуманизма и вопрос об Просвещении. Анализ их сложных взаимоотношений в течение двух последних веков был бы особой работой, важной для того, чтобы немного разобраться с тем, как мы осознаем самих себя и наше прошлое.

Читать дальше: https://anchiktigra.livejournal.com/2551494.html


Subscribe

Featured Posts from This Journal

promo anchiktigra december 31, 2015 00:16
Buy for 1 000 tokens
Как создать новогоднее настроение? Читаем все про Новый Год: НОВОГОДНИЕ КНИГИ. ЗИМНИЕ КНИГИ. Рождественские рассказы. Книги про Новый Год и Рождество. Новый год 2021 - как встречать, в чем встречать, что нас ждет? ЛУЧШИЕ НОВОГОДНИЕ ФИЛЬМЫ. НОВОГОДНЕЕ КИНО. ФИЛЬМЫ ПРО…
Comments for this post were disabled by the author