anchiktigra (anchiktigra) wrote,
anchiktigra
anchiktigra

Category:

М.Хайдеггер - Поворот (1949)


Доклад, прочитанный Хайдеггером в клубе в Бремене в декабре 1949 г. и повторенный без изменений весной 1950 г. Впервые опубликован 12 лет спустя (Heidegger М. Die Kehre. — Heidegger М. Die Technik und die Kehre. Pfullingen: Neske, 1962, S. 37–47). Перевод был впервые опубликован в сборнике «Новая технократическая волна на Западе» (М., 1986). Впоследствии вошел в книгу: М. Хайдеггер, «Время и бытие» (статьи и выступления) (М.: Республика, 1993). Публикуется в последней редакции.
М.Хайдеггер - Поворот (перевод Бибихина В.В.)

Существо постава есть сосредоточенное на себе устанавливание действительности, которое отставляет истину своего собственного существа в забвение и за-ставляет это отставление тем, что развертывается в по-ставление всего существующего как состоящего-в-наличии, конституируется в таком поставлении и в качестве его правит (господствует).

Постав в своем существе — опасность (постав существует как опасность). Но дает ли тем самым эта опасность узнать себя в качестве опасности? Нет. Конечно, беды и лишения повсеместно, ежечасно, безмерно теснят человека. Но Опасность, т. е. само угрожаемое в истине своего существа бытие остается в тени и под покровом. Эта скрытость — опаснейшее в опасности. Из-за скрытости опасности, заслоняемой эффективностью постава, дело пока еще снова и снова выступает в таком свете, как если бы техника была инструментом в человеческих руках. Реально, однако, человеческое существо падает теперь прямо в руки существу техники.

Значит ли это, что человек безвольно отдался на поток и разграбление технике? Нет. Мы хотим сказать нечто прямо противоположное — и кроме того, нечто существенно большее, ибо совсем другое.

Если постав есть осуществление миссии (судьбы) самого бытия, то мы вправе предполагать, что постав, будучи способом пребывания бытия среди прочих способов, видоизменяется. Ибо ведущим событием истории остается то, что она посылает на путь того или иного исторического осуществления (исторической миссии). Следовать такому посыланию значит открыть (раскрыть) себя, отдавшись вызывающему простору (зовущей перспективе), в дали которого ожидает другая, пока еще потаенная (скрытая) миссия. Все исторически-событийное (судьбоносное) тяготеет к урочному часу, долженствующему вывести его к иному простору и зову (к иной перспективе и миссии), но не такому, в котором оно просто исчезнет и потонет без следа. Мы еще слишком неопытны и слишком невдумчивы, чтобы осмыслить существо истории из посланности, миссии и следования ей. Мы еще слишком бездумно склонны по привычке представлять себе историю (историческое) исходя из процесса (происходящего), а в этом последнем видеть последовательность фактов, фиксируемых историографией. Мы очерчиваем историю рамками происходящего (помещаем историю в область происходящего), вместо того чтобы осмыслить историческое соразмерно его настоящим (подлинным) истокам, исходя из события. Событие (событийно) в своем существе есть то, что послано бытием, причем так, что само бытие сбывается и пребывает в том или ином событии и соответственно вместе с событием изменяется. Если произойдет перемена в бытии, что теперь означает — в существе постава, это никоим образом не приведет к демонтажу (устранению) техники, чья суть покоится в поставе. Она не будет ни нарушена, ни тем более разрушена. (Отбрасывая и утопическую, и апокалиптическую романтику техники, Хайдеггер видит в ее приходе неотвратимый исторический сдвиг. «Поворот» возможен и необходим лишь в отношении человека к технике — его новой судьбе.)

Если существо техники, постав как риск, посланный бытием (риск заключен в бытийном могуществе техники (постава), способной закрыться даже от бытия, сделав его предметом своего представления), есть само бытие, то технику никогда не удастся взять под контроль (овладеть) просто волевым человеческим усилием, будь оно позитивное или негативное. Техника, чье существо (чья суть) есть само бытие, никогда не даст человеку преодолеть себя. Это означало бы, что человек стал господином бытия.

Поскольку, однако, бытие осуществилось в событии постава как существо техники, а истине (существу) бытия принадлежит человеческое существо, — ибо бытие требует человека, чтобы осуществиться (сохраняться) самим собою среди сущего и сохраняться (пребывать) в качестве бытия, — то существо техники не может прийти к своему историческому изменению без помощи человеческого существа. Речь тут идет вовсе не о преодолении техники силами человечества. Вместо этого существо техники должно быть вынесено в его пока еще потаенной истине. Это вынесение подобно тому, что происходит, когда — в области личного опыта (человеческих переживаний) — выносят боль. Но вынесение события бытия (бытийной судьбы), т. е. для нас, здесь и теперь — вынесение постава, совершится во всяком случае лишь через явление какого-то иного вызова (иной миссии), который нельзя ни вычислить по законам исторической логики, ни метафизически сконструировать в виде цели (результата) исторического процесса. Ибо ни происходящие в истории, ни тем более историографически представленные факты не предопределяют историческую судьбу, а наоборот, все происходящее вместе с отталкивающимся от факта историографическим представлением всегда стоит на миссии (судьбоносности) так или иначе сбывающегося бытия.

Чтобы вынести существо техники, требуется, конечно, человек. Однако человек требуется тут в своей отвечающей этому вынесению сути. Значит, существо человека должно сперва открыться существу техники, что по (судьбоносному) смыслу события есть нечто совсем другое, чем процесс принятия и развития людьми техники и ее средств. И чтобы человек стал внимателен к существу техники, чтобы между техникой и человеком в их сущностной глубине окрепло неповерхностное отношение, для этого человек, каким он стал с Нового времени, должен сперва, опомнившись, снова ощутить широту своего сущностного пространства. Это сущностное пространство настоящего (подлинного) человека получает вмещающие его размеры только из того от-ношения, в качестве которого хранение бытия в его истине вверено человеку (как требующемуся для него) и требует его. Иначе как укоренившись сперва в своем сущностном пространстве и начав обитать в нем, человек не способен ни к чему значительному внутри ныне господствующего способа исторического бытия. Думая об этом, вспомним слова Мейстера Экхарта (осмысленные в их основании) в основательности их смысла. Он сказал: «В чьем существе нет величия, какое бы дело они ни творили, не выйдет ничего» («Речи о различении», № 4). Мы видим величие человека в том, что он принадлежит существу бытия, требуется (им), чтобы хранить существо бытия в его истине.

Наша главная необходимость поэтому в том, чтобы мы прежде всего ощутили существо бытия как вызов (обращение к) нашей мысли, чтобы мы прежде всего, думая о нем, ощутимо испытали (на опыте), в какой мере мы призваны проторить хотя бы тропку для опыта бытия, и прокладывали бы ее через бывшее бездорожье.

Все это нам удастся только в том случае, если прежде вопроса, который кажется всегда ближайшим и звучит с уникальной настоятельностью: «Что (нам следует) делать?», мы задумаемся о другом: «Как начать думать? (Как нам дОлжно думать?)». Потому что думать — значит действительно (подлинно) действовать, если действием зовется co-действие существу бытия. Иными словами: готовить (создавать) среди сущего те места для существа бытия, в которых оно говорило бы о себе и о своем пребывании. Язык (впервые) мостит первые пути и подступы для всякой воли к мысли (размышлению). Без слова любому действию не хватает того измерения, в котором оно могло бы найти (обрести) себя и оказать воздействие. Язык никогда не есть просто выражение мысли, чувства и желания. Язык — то исходное (изначальное) измерение, внутри которого человеческое существо вообще впервые только и оказывается в состоянии отозваться на бытие и его зов и через эту отзывчивость принадлежать бытию. Эта исходная (изначальная) отзывчивость, в истинном смысле достигнутая, есть мысль (мышление). Мысля, мы впервые учимся обитанию в той области, где сбывается (совершается) вынесение судьбы бытия, вынесение постава.

Существо постава есть опасность как таковая. Опасность заключается в том, что бытие в за-бывании его (своего) существа отворачивается от этого существа и тем самым оборачивается против истины своего существа. В сфере опасности правит (господствует) этот еще не осмысленный поворот. В существе опасности таится поэтому возможность и такого поворота, когда (при котором) забывание (забытость) существа бытия обернется той своей стороной, когда вместе с этим поворотом истина бытия (бытийной сути) в его существе (подлинно) вернется в область сущего (полная забытость (забывание) бытия в поставе (научно-техническом производстве) таит в себе возможность небывалого свободного отношения и свободного возвращения к бытию, когда техника станет искусством, производство — произведением).

Скорее всего, однако, этот поворот, превращающий забывание (забытость) бытия в хранение истины бытия, совершится только тогда, когда опасность, обратимая в своей потаенной сути, впервые наконец выйдет на свет в качестве опасности, какая она есть (какою она является). Возможно, мы уже стоим под надвигающейся тенью события (явления) этого поворота. Как и когда он совершится в нашей истории, не знает никто. Да и нет нужды знать о таких вещах. Знание этого рода было бы даже гибельным (губительнейшим) для человека, коль скоро его существо в том, чтобы быть хранителем, который ходит за существом бытия, обдуманно (вдумчиво) оберегая его. Только когда человек как пастух бытия ходит за истиной бытия, он может желать (жаждать) и ждать прихода события бытия (бытийного события), не опускаясь до пустой любознательности.

А что происходит там, где опасность опознана (определяется) как опасность и тем самым впервые непотаенным образом выступает самою собой?

Чтобы услышать ответ на этот вопрос, прислушаемся к намеку, доносящемуся до нас в строках Гёльдерлина. В поздней редакции гимна «Патмос» (См. «Вопрос о технике». [Первые строки гельдерлиновского гимна «Патмос» в его заключительной редакции (1802): «Близок и труден для понимания Бог Но где опасность, там вырастает и спасительное». Ср. Maler A. Wo aber Gefahr ist, Wächst das Rettende auch: Zu Hölderlins Bibeltopik // Euphorion, 71, 1977.]) поэт говорит:
Но где опасность, там вырастает
И спасительное.

Если сегодня (сейчас) мы продумаем эти слова в их сути еще глубже, чем сложивший их поэт, осмыслим их до предельного смысла, то они скажут нам: где опасность выходит на свет (выступает) как опасность, там уже восходит (вызревает) и спасительное. Оно не противовес (не подстраивается к) опасности. Спасительное не стоит пообок опасности. Опасность сама, давая о себе знать (выступая) в качестве опасности, есть спасительное. Та опасность, о которой мы говорим, есть спасительное, несет спасительное (спасительность) из своего потаенно обратимого существа. Что значит «спасти»? Это значит: вызволить, избавить, освободить, уберечь, укрыть, взять под защиту (кров), сохранить. Еще Лессинг берет это слово Rettung, «спасение», явным образом в смысле «оправдания»: возвращения вещи к ее правой, настоящей (подлинной) сути, сохранение в ней. Истинно (подлинно) спасительное есть хранящее, оберегающее в истине.

Где же таится опасность? Каково место ее расположения? Поскольку опасность есть само бытие, она нигде и везде. У нее нет местоположения как чего-то другого помимо нее самой. Она сама есть не-в-местимое (не-у-местное) местоположение всего присутствующего (пребывающего). Опасность есть эпоха (Хайдеггер понимает историческую эпоху как определенный способ воздержания (эпохе) бытия от своего прямого обнаружения. В эпоху постава бытие скрыто человеческим стремлением воссоздать его; это — эпоха подмены бытия его представлением) бытия, пребывающего в виде постава.

Если опасность присутствует как опасность, ее существо достигает собственной определенности. Но грозящая нам опасность — это та неотступная (преследующая) настойчивость, с какой само же бытие в образе постава вытесняет, за-бывая, хранение своей истины. Суть постава такова, что бытие в нем от-страняет свою истину в забвение настолько, что делает свое существо неприступным. Когда таким образом опасность выступает в качестве опасности, тогда достигает определенности события то неотступное (преследующее) вытеснение, с каким само бытие в качестве постава отставляет свою истину, за-ставляя ее забвением (Поскольку науки захвачены истиной вещей, а не истиной бытия). Когда это вытесняющее за-бывание достигает определенности события, тогда забывание (забвение) повертывается к нам лицом. Охраняемое (обеспеченное) этой своей повернутостью к нам от выпадения из памяти, оно перестает быть забыванием (забвением). Повернувшееся к нам лицом забвение истины бытия уже не есть больше забывание бытия, оно превращается после такого поворота в хранение бытия. Когда опасность постава выступает как опасность, вместе с таким поворотом забывание оборачивается хранением бытия, со-бытием мира (ср. «Доклады и статьи»: «Вещь» (В докладе "Вещь", с первоначальной редакцией которого Хайдеггер выступил в декабре 1949 г. в Бремене, а с расширенной - 6 июня 1950 г. в Баварской академии изящных искусств, говорилось: "Осмысливая вещь как вещь, мы оберегаем пребывание вещи в области, откуда излучается ее существование. Вещи приближают к нам мир...Вещи...приходят как вещи...не потому, что человек так устроил. Но они не приходит и без чуткого внимания смертных. Первый шаг к такому вниманию - шаг назад от всего лишь представляющей,т.е. объясняющей мысли к осмысливающей мысли".). В событии мира (как такового) как мира, в веществовании вещи издалека дает о себе знать приближение самого бытия.

Неприступность истины бытия, неизменно оставляющего по себе забвение (преследующего себя забыванием), скрывает расположение бытия, впервые обещающее, что это самопреследование повернется к нам лицом и в таком повороте забывание превратится в хранение существа бытия, перестав быть упусканием (вместо того, чтобы упускать это существо), вплоть до (его) искажения, этого существа. В глубине грозящей нам опасности таится нерастраченное расположение (расположенность), а именно расположение бытия, пред-полагающее превращение забывания бытия в истину бытия. В существе (сути) опасности, там, где она выступает как опасность, таится (кроется) поворот к хранению истины, таится (кроется) само это хранение, таится (кроется) спасительность бытия (т.е. хотя техника (постав) есть крайняя опасность, потому что техника построена на исключении бытия из рассмотрения, однако именно научно-технический навык подчеркнутого отворачивания от вопросов бытия хранит залог будущего поворота к бытию).

Если среди грозящей нам опасности совершится такой поворот, он сможет произойти лишь без посредников. Ибо рядом с бытием нет ничего подобного ему. Оно не подлежит воздействию со стороны и не действует само. Никогда бытие не включено в рамки причинно-следственных взаимосвязей. Способу, каким оно, бытие само по себе, посылает нам себя, не предшествует никакая причина в порядке (роде) бытия, равно как и из него не вытекает никакого следствия для бытия. Резко и внезапно являя свою истинную (подлинную) суть, потаенность, сбывается бытие, определяя этим событием свою эпоху. Мы не должны поэтому забывать:

Поворот, превращающий опасность в спасение, совершится вдруг. При этом повороте внезапно высветлится свет бытийной сути. Внезапное просветление есть молниеносная озаренность. Она являет себя в принесенной и явленной ею прозрачности. Когда при повороте опасности молниеносно озарится истина бытия, высветится (осветится) существо бытия. Тогда возвратится (вернется) истина бытийной сути.

Куда совершится такое возвращение? Никуда более, как в само же бытие, пребывающее до сих пор в забвении своей истины. Но само же бытие пребывает в качестве существа техники. Существо техники есть постав. Возвращение в бытие как событие поворота, обращающего забывание в хранение, возвратит нас к существу (к сути) нынешней эпохи бытия. Истинным существом (подлинной сутью) никогда не бывает то или иное сущее. Что собственно есть, т. е. живет и пребывает в истине (сути) как таковой, так это единственно бытие. Только бытие «есть» как существо истины (суть), только в бытии и в качестве бытия сбывается то, что сказано словом «есть»; то, что есть — это бытие в его существе.

«Озарение» по звучанию и смыслу сродни зрению. Через зрение и в качестве зримой суть выступает в своем подлинном свете. Пока длится свечение этого света, зрение хранит зримое им в стихии изначального озарения. Но озарение среди разливаемого им света сохраняет потаенную темноту своего истока, на свет не выходящего. Молниеносное озарение истины бытия есть прозрение. Истину бытия мы осмысливали через свечение мира как зеркальную взаимоотраженность четверицы неба и земли, смертного и божественного (см. «Доклады и статьи»: «Вещь» (Мир, по Хайдеггеру, не механическая совокупность предметов и влений, а свет, т.е. бытийное озарение. Для события мира требуется поэтому нехолодное участие человека. Отрешенная, наблюдательно-исследовательская позиция заранее не дает ощущтить мир как истину бытия: "Как только человеческое познание начинает требовать здесь объяснений, оно не поднимается над сутью мира, а скатывается нижу сути мира". ). Когда забвение повертывается к нам лицом, когда возвращается мир как хранение истины бытия, тогда сбывающийся (сбывшийся) мир молниеносно озаряет своим светом бес-призорность вещи. Беспризорность правит по способу господства постава. Озарение постава светом мира есть призирание его беспризорного бытия хранящей истиной бытия. Озарение есть событие в самом бытии. Co-бытие есть прозрение, возвращающее вещи их сути.

«Прозрение в то, что есть» (См. «Вопрос о технике», общее примечание. [«Вопрос о технике» — выступление Хайдеггера 18.11.1953 в Главной аудитории Мюнхенского высшего технического училища в ряду устроенных Баварской академией изящных искусств чтений «Искусства в техническую эпоху». Первая публикация: Heidegger M. Die Frage nach der Technik. — Die Künste im technischen Zeitalter. München, 1954, S. 70–108. Это развернутая редакция второго из четырех докладов («Вещь», «Постав», «Опасность», «Поворот»), с которыми Хайдеггер впервые выступил в декабре 1949 г. в бременском клубе. Доклады имели общее название: «Прозрение в то, что есть».]) — это наше заглавие говорит теперь о событии поворота в самом бытии, о превращении неприступности его существа в хранение его сбывшейся истины. Прозрение в то, что есть, — это событие озарения, в качестве которого истина бытия выступает перед бес-призорным бытием. Прозрение в то, что есть, — название констелляции в существе бытия. Эта констелляция есть то измерение, в котором пребывает бытие как опасность.

Сначала и почти до последнего момента могло казаться, что «прозрение в то, что есть» означает лишь взор, который мы, люди, бросаем вовне, в то, что есть. За то, что есть, обычно принимают сущее. В самом деле, предикат «есть» высказывается о сущем. Теперь, однако, все повернулось. Прозрением называется не наше усмотрение, которым мы выхватываем что-то из сущего; прозрение как озарение есть событие поворота в сущностной констелляции самого бытия, и именно в эпоху постава (Создав небывалую в истории подвластность вещей человеку, постав вплотную подвел его к тому, что ему безусловно неподвластно. ). То, что есть, никоим образом не сущее: «Это (оно) есть» и «есть» приписываются сущему лишь постольку, поскольку мы обращаемся к сущему в свете его бытия. Говоря «есть», имеют в виду «бытие»; то, что «есть» в смысле бытийной полноты сущего, — это бытие.

Устанавливающая работа постава ставит свое представление прежде вещи, оставляет вещь как таковую неувиденной, бес-призорной. Тем самым постав за-ставляет собою близость мира, приближаемую вещью. Постав за-ставляет даже саму эту заставленность, наподобие того как забвение чего-либо забывает и о самом себе, затянутое воронкой беспамятства. Полное забывание не только дает вещи пропасть в потаенности, но и сама эта пропажа падает (западает) в потаенность, которая в свою очередь выпадает в такой пропаже.

И все же — в поставе среди всего за-ставления вещей светит мир, сияет (блещет) истина бытия. Это бывает тогда, когда постав просветляется в своем существе как опасность, т. е. как спасительное. В поставе как сущностном событии бытия еще таится свет бытийного озарения. Постав, хотя и прикровенным образом, есть все же озарение, а не слепая судьба в смысле безусловной (полной) обреченности рока.

Прозрение в то, что есть, — так мы назовем озарение беспризорного бытия истиной бытия.

Когда совершается прозрение, человек задет в своем существе молнией бытия. Прозрение озаряет человека.

Лишь когда человеческое существо в событии прозрения как озаренное им отказывается от человеческого своеволия и бросает себя навстречу озарившему его свету, прочь от самого себя, человек в своем существе начинает отзываться на обращенное к нему озарение. Благодаря такой отзывчивости человек оказывается способен в хранимом событии мира (сохраненной стихии мира) взглянуть как смертный в лицо божественному.

Иначе — никак; ибо и Бог, если он есть, остается сущим, пребывает как сущий в бытии и его сути, о-существляющейся в свете мира.
Только в событии прозрения существо техники проясняется как постав, и мы узнаем, что из-за настойчивости постава истина бытия остается в качестве мира недоступной; замечаем, что всякое бездумное воление и действие по способу поставляющего производства закоренело в беспризорности. Потому и все бездумное упорядочение мира, представляемого способом универсализирующей историографии, остается бес-призорным и беспочвенным. Вся бездумная охота на будущее, вычисление его образа путем проекции полуосмысленного настоящего на туманное завтра, пока еще движется в рамках технически-исчисляющего представления. Все попытки морфологически, психологически примерить к настоящей действительности образы декаданса и крушения, рока и катастрофы, заката представляют собой лишь технические манипуляции (Имеются в виду, возможно, О. Шпенглер. X. Ортега-и-Гассет, А. Тойнби, К. Ясперс, но и вообще то, что Хайдеггер называет «философской публицистикой»: «Люди впадают в болезненную страсть... изображения следствий и производных в виде причин... Приобретая бездумную сноровку в таком способе видеть вещи... люди привыкли указывать на господство техники или на восстание масс как на причины исторического состояния века и без устали анатомируют, исходя из таких критериев, духовную ситуацию эпохи. Но всякий самый эрудированный и самый остроумный анализ человека и его положения в мире остается чисто механическим и производит только видимость осмысления, пока упускает задуматься о местоположении существа (сущности) человека»). Они оперируют аппаратом исчисления симптомов, перечень которых можно удлинять до бесконечности и варьировать каждый раз заново. Подобные анализы не замечают, что работают только в направлении технического расщепления и его методом, предоставляя тем самым техническому сознанию соразмерное ему историографически-техническое изображение происходящего. Но никакое историографическое представление истории как последовательности происшествий (случающегося) не ведет к событию включения (судьбоносной включенности)  в историю, тем более не приближает к ее сущностным истокам, которые таятся в событии истины бытия.

Ничто чисто техническое никогда не достигает существа техники. Оно неспособно разглядеть даже подступы к нему.

Поэтому, пытаясь сказать о прозрении в то, что есть, мы не описываем современную ситуацию. Сама констелляция бытия говорит нам о себе.

Но мы пока не слышим ее слова, оглушенные и ослепленные в царстве техники тем, что слышим по радио и видим на экране. Грозящая опасностью констелляция бытия — это исчезание мира из-за беспризорности заставленной вещи. Исчезание не есть ничто, в нем — крайняя (высшая) потаенность (затаенность) бытия среди господства постава.

Жив Бог или остается умершим, определяется не религиозностью людей, тем более не теологическими экскурсами философии и естествознания. Будет ли Бог Богом, определяется констелляцией бытия и внутри нее.

Пока мы не вникнем мыслью в то, что есть, мы никогда не сможем принадлежать тому, что будет.

Придет (совершится) ли прозрение в то, что есть?

Окажемся ли мы, озаренные этим прозрением, так захвачены светом бытия, чтобы уже не выходить из него? Попадем ли мы тем самым в область той близости, которая, веществуя в вещи, приближает мир? Сумеем ли освоиться и обитать в этой близости так, чтобы вблизи начал (изначально) принадлежать к четверице неба и земли, смертного и божественного?

Придет (совершится) ли прозрение в то, что есть? Будет ли отвечать озарению зоркость нашего взгляда, чтобы разглядеть существо техники и опознать в нем само бытие?

Разглядим ли мы молнию бытия в существе техники? Молнию, которая приходит из тишины и сама есть тишина? Безмолвно озаряющая тишина. Что она озаряет? Она озаряет мир, неслышно полня его существо бытием.

Чтобы мир, светя, стал самым близким из всего близкого, той близью, которая, приближая истину бытия к человеческому существу, вверяет человека событию.
Subscribe

Featured Posts from This Journal

promo anchiktigra декабрь 31, 2015 00:16
Buy for 1 000 tokens
Как создать новогоднее настроение? Читаем все про Новый Год: НОВОГОДНИЕ КНИГИ. ЗИМНИЕ КНИГИ. Рождественские рассказы. Книги про Новый Год и Рождество. Новый год 2021 - как встречать, в чем встречать, что нас ждет? ЛУЧШИЕ НОВОГОДНИЕ ФИЛЬМЫ. НОВОГОДНЕЕ КИНО. ФИЛЬМЫ ПРО…
Comments for this post were disabled by the author